Необходимость рефлексии. Статьи разных лет - Ефим Гофман

Каков же результат? Да таков, как и в жизни (сетевой чат здесь – осколок её голограммы).

Иной почтенный культуролог, эрудированный, компетентный специалист по Флоренскому или Борхесу, кропотливо «вносящий правку» в свои «Законы» (то есть в исследования и комментарии); иной почтенный правозащитник, в советские времена глотнувший «свою цикуту» в виде лагерного срока, в своём восприятии и осознании животрепещущих общественных проблем нередко не могут и не хотят выйти за рамки плоских политкорректных клише и нормативов. На попытки иного неангажированного интеллигента мыслить поверх барьеров они отреагируют, что твои «Платон» и «Сократ» из стихотворения: «Ну и ну! / Что за нервный нытик, взвинченный истероид, / сообщивший спору некую кривизну, / как верхушку сопки срезавший астероид?».

Учтём и ещё одно существенное обстоятельство. Место жительства Ирины Евсы (здесь нам придётся повториться) – Харьков. То есть Украина, где государственное руководство и влиятельные общественные круги упорно способствуют претворению в жизнь проекта под названием украинская культура. К сожалению, пока что эти усилия имеют лишь один ощутимый результат: если в сегодняшней России интеллигенция заметно утратила прежнюю влиятельность и авторитет, пребывает в атомизированном состоянии, то в сегодняшней Украине русскоязычно-интеллигентская «малая Атлантида» и вовсе (не побоимся назвать вещи своими именами и договорить до конца строку из «Трофейного пейзажа», изменив в словосочетании лишь время глагола) идёт на дно.

Зададимся здесь, кстати говоря, и вопросом: не является ли демонстративная избыточность имён и названий в тексте сборника, подобно иным пятнам или сыпи на коже, аллергической реакцией стихотворного организма на воздух времени в целом и на составные его части в отдельности?..

Не питает поэт никаких иллюзий в отношении жестокой и бездушной машины российской государственности, «грубо пославшей на…» рядового человека и в 1917-м, и в 1991-м, и – неоднократно в предшествующих столетиях. Почему же, устами одного из участников разговора, Евса всё-таки настаивает: «Это моя страна» (курсив автора – Е. Е)? Или – переформулируем вопрос, заострим проблему: о какой стране здесь идёт речь?

Подсказка – в строчках, предшествующих диалогу: «словно в «Солярисе», / дом посреди залива».

Сестрорецкий пейзаж вызвал у автора ассоциацию с незабываемыми финальными кадрами фильма Тарковского. Появляющийся в них образ Дома, сотворённый космическим сверхразумом, – не реальная территория, но феномен сознания. Окаймляет эту многогранную, многоуровневую картину на экране и вовсе запредельное безграничное пространство метафизического Океана. Его хрупкой, но неотъемлемой частицей и воспринимается всё более отчетливо по мере удаления камеры образ земного Дома.

Стихотворная строка, и на сей раз вдохновлённая рельефной наглядностью кинематографа, помогает нам постичь суть нитей, связующих с Россией поэта, живущего за её пределами. Так вышло, что связь с этой страной явилась для нашего автора истоком в формировании системы духовных координат. Глубинный и мощный, ориентированный на общечеловеческие ценности, потенциал мировоззренческого универсализма, был изначально впитан и освоен Евсой (как и многими её соотечественниками) через русскую культуру. Именно это обстоятельство делает невозможным отказ от своей причастности к последней в угоду тем или иным конъюнктурным установкам.

Никакой плодотворной в духовном отношении альтернативы пост-имперский трофейный пейзаж (вот мы и добрались до смысла названия книги) сейчас, увы, предоставить не может. Похоже, для многих ныне единственный способ адаптации к правилам игры провинциализировавшегося мирка на руинах бывшей советской Трои – целиком сосредоточиться на (модный в наши дни самооправдательный аргумент!) борьбе за выживание: «В хозяйственные заботы / вгрызаясь, прослыть «жуком» / в селе, где уже давно ты / не числишься чужаком. // Огурчиками в корзине / торгуя, смахнуть с лотка / догадку, что амнезия / не пагубна, а сладка. //Ив полночь, прошив соцветья / вербены и резеды, / сквозь синюю щель в клозете / своей не узнать звезды» («Малая Энеида»).

Не упускает Евса из своего поля зрения ни националистического идеолога, опирающегося в своей угрюмо-антирусской позиции на аргументы из обветшалого багажа… базаровско-писаревского нигилизма: «пахан их, Пушкин, банален, да, / как простой Апухтин» («В заповеднике»); ни пятидесятилетнего сибарита с «дулей в кармане», примеривающегося к революционно-героической позе с целью… охмурить двадцатилетнюю «златую рыбку» из бара, бездумно – в свою очередь – «разевающую рот» в такт модным шлягерам Майдана («Революцьонный блюз»).

Особая тема – непрестанно насаждаемый в «оранжевой» среде дух безоглядно-энтузиастического единомыслия, нетерпимости по отношению к тем, кто идёт не в ногу. Твёрдая отповедь подобным тенденциям послужила импульсом для одного из программных стихотворений сборника:

Ты, дробящий толпу на взводы и на бригады,изучающий алчно карту моих дорог,мы с тобой не по разные стороны баррикадыпотому, что и баррикада есть диалог.

Я, представь, не любила с детства урчанья, рыка,этих «смир-рно!», «р-равняйсь!», раскатов двойного «эр».И картавость моя – лишь косвенная уликавнутривенного неприятия крайних мер.

Как найти поэту и интеллигенту свою нишу в сложившейся обстановке?..

Неожиданный образ возникает в стихотворении «Кто теперь бубнит Горация и Катулла…», занимающем в «Трофейном пейзаже» центральное место почти в прямом смысле этого слова (страница 55, а всего их в сборнике – сто четыре). Пронзительно-исповедальный, до предела сконцентрированный в своей энергии разговора от первого лица, образ этот одновременно несет в себе явственные (хотя для самого автора, возможно, и безотчётные) мерцающие черты поэтического архетипа. Речь идёт о бессмертном пушкинском «Арионе». Нынешняя пост-имперская проблематика исподволь побуждает заново проинтонировать упомянутый пра-текст на современный ироничный, жестковато-колючий лад.

Присмотримся повнимательнее. «Вихорь шумный», погубивший «и кормщика, и пловца» в рассматриваемом стихотворении перевоплотился в подробно проанализированный нами выше эпохальный «сквозняк». Возможность после кораблекрушения высушить влажную ризу «на солнце под скалою» вполне аукается с теперешней возможностью «ловить на спиннинг мокрую рыбку с пирса / и косить на горы в бледно-зелёном ворсе».

Что, однако, поделывает при этом наш «таинственный певец»? Поёт ли он свои прежние гимны?

Я уже так долго небо копчу сырое,что давно сменяла, чтоб не попасться в сети,на овечью шкуру белый хитон героя:проморгали те – авось, не добьют и эти.

И пускай читают лажу свою, чернуху,стерегут общак, друг в друга палят навскидку.… Подойдёт дворняга, влажно подышит в ухо,мол, жива, старуха, – ну и лови ставридку.

Что ж, у Ирины Евсы есть все основания оставаться верной своей личностной позиции, а также – продолжать свою строгую, уверенную поэтическую мелодию. Образов, наблюдений, чувств и идей у неё для этого вполне хватает. Или – выражаясь словами одного из стихотворений сборника: «Прямо скажем, – до фига, чтобы состояться».

2006

…пронизанное током поле

О романе Захара Прилепина «Обитель»: рецензия в форме письма

Дорогой Захар!

Дело не только – и даже не столько – в том, что Вы как мастер в «Обители» поднялись на несколько уровней вверх, в сравнении с тем, что писали раньше. Главным, на мой взгляд, является то, что Ваш роман стал событием, резко меняющим ситуацию всей современной русской литературы. С начала 90-х годов, по мере того, как уходили из жизни последние крупные писатели и поэты старших поколений, являвшиеся заслуженными властителями дум, общая атмосфера в литературе становилась всё более и более удручающей. Совокупность новых текстов в целом напоминает какой-то вялый хаос, внутри которого отдельные серьёзные удачи и яркие имена, безусловно, существуют, но как будто бы тонут в общем болоте. В российском кинематографе 90-х что-то подобное тоже происходило, но ситуация поменялась уже лет десять назад, когда появилась плеяда замечательных новых режиссёров; из них особенно близок мне Валерий Тодоровский (помню, что и Вы цените его работы). А благодаря «Обители» у меня появилось ощущение, что и в литературе сейчас положение тоже будет меняться. После прочтения книги картина современной литературной жизни кажется мне такой, как будто аморфную с виду кучу железных опилок намагнитили, и она превратилась в выразительный узор. Или – наэлектризовали некую материю, и она превратилась в напряжённое, пронизанное током, поле. Иными словами, русская литература после этой книги получает основания снова стать влиятельным культурным, общественным, духовным пространством, явлением мирового уровня, каким она была на протяжении добрых двух столетий. Не сомневаюсь, что последующие за Вашей книгой другие значительные произведения разных авторов имеют шанс не затеряться и стать предметом пристального общественного внимания и обсуждения.