Эм + Эш. Книга 1 (СИ) - Шолохова Елена

Эш всегда целовался по-разному: то жадно и властно, даже грубо, то отчаянно, то нежно, но всегда умопомрачительно. Мне казалось, что я слеплена из воска и теперь медленно таю. Ноги и впрямь не держали, а в голове клубился вязкий туман: ни единой разумной мысли, только ощущения, такие захватывающие, яркие, всепоглощающие, что я почти себя не контролировала и даже не заметила, как мы снова оказались на диване. Я с такой лёгкостью сдалась его напору и уже сама — сама! — обнимала его, с упоением целовала, касалась гладкой горячей кожи, запускала руки в волосы. И даже не вспомнила про гнев отца и укоры матери. В эту минуту для меня существовал только он. И его потемневший, недвусмысленный взгляд и частое, прерывистое дыхание нисколько меня не пугали — наоборот, внутри всё томительно и сладко сжималось. Его горячие, нескромные руки — везде… Я растворялась в ощущениях, тихо плавясь от растущего внутри жара, пока меня не прошила вспышка острого наслаждения. От неожиданности я широко распахнула глаза и содрогнулась всем телом, с губ слетел непроизвольный стон. Это ни с чем несравнимое удовольствие, до боли невыносимое блаженство накатывало лавиной. Знала, что потом мне будет очень, очень стыдно, но сейчас хотела одного: чтобы это продолжалось. А в следующую минуту во мне как будто случился взрыв, ослепляющий, оглушительный и опустошающий. И это, видимо, так меня расслабило, что затем я пребывала как в дурмане и не испытывала ни капли боли, когда чувствовала его движения. Потом он внезапно сбавил темп, почти замер, лицо его изменилось, взгляд заволокло и по телу пробежала дрожь. Обессиленный, он опустился рядом, тяжело дыша и целуя меня в шею и в висок.

Несколько минут мы с ним просто лежали, переплетясь руками и ногами и постепенно остывая. Он нежно водил пальцами по моему лицу, по шее, по волосам и смотрел на меня с такой теплотой, что душу заполнило умиротворением.

Затем тишину квартиры снова прорезал телефонный звонок. Я, как будто мгновенно отрезвев, подскочила, быстренько накинула халат и помчалась к телефону. Как я и боялась, это был отец с очередной проверкой.

— Чем занимаешься? — строго спросил он. Знал бы он, чем я только что занималась!

— Историю читаю, — не колеблясь, соврала я.

— Повтори последние темы по алгебре, завтра идёшь в школу, у вас будет четвертная контрольная.

Когда я вернулась в комнату, Шаламов уже оделся и сидел на диване, как будто ничего и не было. Только лихорадочный блеск в глазах и неестественно красные губы выдавали его.

— Кто? Отец? Прийти не собирается? — спросил он.

Я покачала головой.

— Он меня сегодня вызывал к себе. Прямо с урока сорвал.

— Зачем?

— Для профилактической беседы, — криво усмехнулся он. — Запретил мне с тобой общаться.

— А ты?

Он встал с дивана, обнял меня за талию.

— А я после этого сразу к тебе. Слушай, а у тебя ещё той вкуснейшей еды не осталось? А то у меня всегда после… — он вдруг осёкся, но тут же продолжил, — физических нагрузок зверский аппетит.

Мне вдруг стало очень неприятно, даже больно. Я ведь не дура, поняла, что он чуть не сказал. Но сделала вид, что мне это до лампочки. Зачем унижаться?

— Сейчас, поставлю подогреть.

Сама же шмыгнула в ванную. Помылась, а заодно и поплакала. Вот так одним невысказанным словом, оказывается, можно разбить все иллюзии вдребезги и причинить боль. Выйдя из ванной, я прошла на кухню, поставила кастрюлю на плиту и вернулась в комнату. Но Шаламова там не оказалось. Проверила в прихожей — точно, ни куртки, ни его кроссовок не было. Он ушёл. Просто взял и ушёл, не сказав ни слова. С минуту я бессмысленно пялилась на входную дверь, где в замке ещё слегка покачивалась связка ключей, пытаясь это осмыслить. Я даже в подъезд выглянула, окликнула: «Эш». Никакого ответа. Почему он ушёл? Почему даже не попрощался? Разве так можно? Особенно после того, что у нас было… Из оцепенения меня вывел запах гари — я совсем забыла про рагу. Отец снова будет ругаться. Да и плевать. Его брюзжание сейчас казалось ничтожным пустяком, а вот то, как поступил Шаламов, рвало душу.

Сначала я честно пыталась найти ему оправдания, но во мне росло и крепло чувство, будто мною просто попользовались, изваляли в грязи и бросили, как ненужную вещь. Несколько раз я порывалась позвонить ему, но останавливала себя: «Не будь дурой! Если что-то срочное, он сам объяснит. А если ему плевать и он просто захотел и ушёл, то зачем унижаться ещё больше?».

Весь остаток дня я ждала, что он сам позвонит, и ходила убитая. Что он со мной делает? Позвони! Пожалуйста, позвони! Конечно, никакая алгебра, никакие равенства в голову не лезли. Часов в пять за стенкой загрохотал какой-то зарубежный рок. Время от времени сквозь этот шквал басов и ударников раздавались взрывы хохота. Шаламов был дома не один, с кем-то, и судя по звукам, они здорово веселились. Слушали музыку и хохотали, как сумасшедшие. Мне стало ещё обиднее, я даже разрыдалась, но слёзы не принесли никакого облегчения. Только голова разболелась.

Так я промаялась до самого вечера, пока с работы не вернулись родители, а там уж хочешь-не хочешь нужно держать себя в руках.

Отец сразу учуял запах подгоревшего рагу. Да я и не старалась выветрить его. Пристал с нотациями:

— Сколько тебе говорить, что нельзя быть такой рассеянной. Квартиру хочешь спалить?

Я слушала его вполуха, пока он без всяких переходов вдруг не заявил:

— И вот ещё что. Не вздумай, даже не смей ещё когда-нибудь общаться с Шаламовым. Ты поняла? Если я вдруг узнаю, что ты с ним общаешься, даже хотя бы просто разговариваешь… Ты очень, очень пожалеешь. Вам обоим не поздоровится. Это я тебе обещаю. И пусть твоя безумная тётка куда хочет, туда и жалуется. Но о Шаламове я даже слышать не желаю.

Это он, конечно, бравировал, насчёт «пусть жалуется», но я всё равно расстроилась ещё больше. Мелькнула шальная мысль: а если б я ему сказала на всё на это правду? До утра бы я, наверное, не дожила.

Перед сном пришла мама для очередной «душевной» беседы. Кто бы знал, как меня всё это достало! Эти дни постоянно ловлю себя на мысли, что с трудом переношу общество родителей. Лишь многолетняя привычка быть послушной дочерью сдерживает меня от откровенной грубости.

— Тебе этот мальчик нравится? — начала мама вкрадчиво. — Из-за него ты стала такая в последнее время?

Я молчала, стиснув челюсти. Никакая «такая» я не стала. Бред! Это они повадились изображать из себя надзирателей с утроенной силой. И естественно, мне это не нравится.

— Я понимаю, сейчас тебе кажется, что это навсегда. Что важнее твоей к нему любви ничего на свете нет, но, поверь, это не так. И ты сама всё поймёшь через пару лет.

Ой, ну какую же ахинею мама несёт! Да мне надо памятник воздвигнуть за моё безграничное терпение.

— И на отца ты не злись. Он ведь тебе добра желает. Тревожится за тебя. А эти мальчики… сейчас не время о них думать. Все эти ранние любови только жизни ломают. У мальчишек в семнадцать лет ведь на уме лишь одно: как бы девушку в постель затащить. Поверь, и твоему мальчику от тебя только это и надо.

Конечно, маме лучше знать, о чём думает Шаламов. И словно в ответ на мои мысли она продолжила:

— Знаю, тебе трудно поверить. Человек вообще склонен верить в то, во что хочется верить. Но сама посуди, если бы у него были к тебе серьёзные чувства, стал бы он тебя при всех так позорить? Целовать при одноклассниках, при учителях? Нет! Он бы ухаживал за тобой, провожал домой, носил сумку, ну, или ещё что-нибудь в том же духе. Потому что когда мужчина любит женщину, он относится к ней трепетно и уважительно, а не как варвар: схватил, получил что хотел, и ходит потом победителем, потеряв к своей добыче всякий интерес.

Мама сейчас со своими высказываниями очень меня раздражала, но с неприятным холодком в душе я заметила, что её слова перекликаются с тем, что недавно втолковывала мне Ирма и с тем, что сегодня думалось самой. И что самое тревожное — Шаламов ведь действительно никогда и никак не выказывал ко мне никаких чувств. Вдруг ему правда от меня нужно было только это? И даже это-то он получил без всяких усилий. У меня внутри всё заныло от беспомощного отчаяния.