Соломенные люди - Майкл Маршалл

Он смерил нас долгим взглядом.

– Вы что, парочка извращенцев?

Мы посмотрели на него, и он, видимо, решив, что лучше уж сдать комнату двум потенциальным гомосексуалистам, чем быть избитым до смерти посреди ночи, протянул мне ключ.

Бобби улегся на кровать и тут же заснул. Я попытался сделать то же самое, но мне это никак не удавалось. В конце концов я встал и вышел из комнаты. Купив в автомате пачку сигарет, я направился в центр старого двора, где ржавый забор окружал остатки плавательного бассейна. Подтащив к его краю обшарпанное кресло, я сел. Вокруг было темно, если не считать запыленной розовой неоновой вывески и отблесков лунного света на облупившейся краске. Достав пистолет, который дал мне Бобби, я некоторое время его рассматривал. Однако ничего особо интересного не нашел и снова убрал его в карман пиджака.

Глядя на пустой бассейн, я размышлял о том, как давно он опустел. Судя по виду, довольно давно: стенки потрескались, а в шестидюймовом слое ила на дне вполне могла бы зародиться новая жизнь. Когда-то он был полон прохладной воды, и семьи с удовольствием отправляли туда своих детей, радуясь отдыху после долгой поездки. Судя по вывеске, мотель относился где-то к концу пятидесятых. Я мог представить себе тогдашнюю жизнь, но лишь в виде неподвижных кадров – моментальных снимков тех счастливых лет, слегка выцветших и застывших, словно реклама той жизни, которую нам постоянно обещали. Мир радости и света, пикников и крепких рукопожатий, тяжкой работы, настоящей любви и честной игры – жизни такой, какой она, по всеобщему мнению, должна была быть. Вместо этого мы неприкаянно бродим, лишенные харизмы и цели, – и в конце концов понимаем, что никому на самом деле не нужны и никто на нас не смотрит.

Мы настолько привыкли видеть и слышать о всевозможных событиях, что, когда нечто подобное происходит с нами в действительности и жизнь оказывается весьма далека от наших ожиданий, мы даже толком не знаем, как следует себя в такой ситуации вести. Наша жизнь непознаваема для нас самих. Следует ли все так же пытаться быть счастливыми, когда все вокруг кажется неправильным, мрачным и серым? Как можно быть довольным жизнью, когда все то, что показывают по телевидению, выглядит намного лучше?

Я верил, что Бобби уже выяснил правду и что мое рождение не зафиксировано нигде в Хантерс-Роке, но должен был проверить это сам. Все время, пока я ездил с Чипом Фарлингом, ко мне тянулись холодными пальцами события моего детства. Если мои родители отправились куда-то в другое место, чтобы родить меня, – возможно, это и не имело особого значения. Возможно, они поехали куда-нибудь на уик-энд, пользуясь последним шансом перед прибавлением семейства, и роды застигли их врасплох вдали от дома. Но разве не такую именно историю стали бы они рассказывать своему ребенку, нечто вроде эпизода, который делает каждую жизнь уникальной? Я мог лишь предположить, что мне ничего не рассказали из-за того, что, где бы ни произошли роды, – родились близнецы. Почему это имело такое значение и почему они совершили то, что совершили, – я не имел никакого понятия. Возможно, это был некий пробел в моей жизни, который я подсознательно пытался обходить. Подобные ощущения время от времени испытывает каждый. Но для меня они были чересчур болезненны – и, возможно, я наконец выяснил почему.

Не знаю, как долго продолжался странный шум – возможно, и не очень. Но постепенно я понял, что слышу тихий плеск. Казалось, он раздавался очень близко, настолько близко, что я развернулся в своем кресле. Позади ничего не было. Снова повернувшись, я понял, что неправильно определил направление и что звук доносится с дальнего конца бассейна. В темноте ничего не было видно, но казалось, будто там тихо плещется вода. Я удивленно выпрямился в кресле. Вода в бассейне поднималась все выше, медленно, но заметно. Ее глубина составляла уже не несколько дюймов, но целый фут. Только теперь я заметил в бассейне двух человек, в дальнем его конце. Один был чуть выше другого, и оба сперва казались лишь бесформенными тенями. Держась за руки, они с трудом продвигались вперед, преодолевая сопротивление продолжавшей подниматься вязкой воды. Плеск становился громче, по мере того как бассейн наполнялся, а человеческие фигуры двигались энергичнее, пытаясь добраться до неглубокой стороны бассейна, где сидел я.

Луна осветила их черты, и я понял, что это мои мать и отец. Они могли бы двигаться быстрее, если бы отпустили друг друга, но они этого не делали. Даже когда вода дошла им до пояса, они держались за руки под ее поверхностью. Вероятно, они меня увидели – по крайней мере, они смотрели в мою сторону. Рот отца открывался и закрывался, но даже если он что-то и пытался говорить, то до моих ушей не доносилось ни звука. Их свободные руки были погружены в тяжелую воду, но плеска слышно не было. Не имело никакого значения, насколько близко к краю им удалось добраться – бассейн не становился мельче. Вода не переставала подниматься. Она не остановилась, даже дойдя им до подбородков, даже после того, как начала переливаться через края бассейна и расползаться, словно темная ртуть, вокруг моих ног. Глаза матери были спокойны до самого конца; однако на лице отца я заметил страх, впервые в моей жизни, и именно его руку я видел до последнего мгновения, когда они почти достигли края, продолжая тонуть, но пытаясь дотянуться до меня.

Когда я открыл глаза, уже светало, а Бобби стоял надо мной, качая головой.

Я сел, широко раскрыв глаза, и увидел, что моя пачка сигарет лежит не у меня на коленях, но в шестидюймовом слое ила на дне бассейна. Я посмотрел на Бобби, и он подмигнул.

– Похоже, ты дергался во сне, – сказал он.

К полудню все подтвердилось. Ни один Уорд Хопкинс, и вообще какой-либо Хопкинс, в Хантерс-Роке никогда не рождался. Я поговорил с симпатичной девушкой за стойкой, которая сказала, что посмотрит, не удастся ли найти какие-нибудь другие сведения. Я не знал, что еще могло бы оказаться полезным, и вскоре стало ясно, что она этого тоже не знает, но пытается помочь отчасти из сочувствия, отчасти от скуки. Я оставил ей свой номер и ушел.

Бобби стоял на тротуаре, разговаривая по телефону. Я тупо смотрел по сторонам, пока он не закончил. Хотя я знал, что именно так и случится, я почувствовал себя так, словно лишился прошлого. Как будто меня усадили на стул и рассказали, что я вовсе не появился из маминого живота, но был оставлен под кустом аистом. В этой больнице мне удаляли миндалины, здесь мне дважды накладывали швы на мои мальчишеские колени. И каждый раз я верил, что вновь посещаю то самое место, где родился.

– Ну что ж, друг мой, – наконец сказал Бобби. – В полицейском управлении Дайерсбурга очень хотели бы знать, где ты сейчас. Могу тебя порадовать тем, что, похоже, это необходимо для твоего же блага. По крайней мере в данный момент.

– А дом?

– Серьезно пострадали гостиная и коридор, разрушена часть лестницы на первом этаже. Но дом не сгорел дотла.

– И что теперь?

– Покажи мне твой старый дом, – сказал он.

Я уставился на него.

– Зачем?

– Ну, дорогой, ты же рослый, светловолосый и вообще замечательный, так что я хочу знать о тебе все.

– Пошел ты к черту, – посоветовал я, устало отмахиваясь. – Глупая и бессмысленная идея.

– У тебя есть предложения получше? Этот город не из тех, что предлагают безграничные возможности для развлечений.

Я повел машину вдоль главной улицы, не в силах понять, что кажется мне более незнакомым – старое или новое. Наиболее заметно было то, что старый "Джейнс маркет" снесли, а на его месте построили небольшой "Холидей-Инн", с угловатой вывеской в современном стиле. Почему-то мне по-настоящему не хватает больших старых вывесок, и я не понимаю, отчего прямоугольники и линии считаются чем-то лучшим.

Когда мы оказались почти рядом, я поехал медленнее и наконец остановился на противоположной стороне. Прошло десять лет с тех пор, как я последний раз смотрел на этот дом, может быть, даже больше. Он выглядел почти так же, хотя за прошедшие годы его перекрасили и сменились окружавшие его деревья и кусты. На дорожке был припаркован автомобиль, а к стене были аккуратно прислонены три велосипеда.

Минуту спустя я заметил мелькнувшую за окном тень. Дом был всего лишь рядовой пригородной постройкой, но казался мне пряничным домиком из волшебной сказки. Я попытался вспомнить, когда последний раз был внутри. Казалось непостижимым, что мне ни разу не хотелось снова там побывать до того, как он перешел в чужие руки. Неужели я действительно не мог предположить, что однажды все может перемениться?

– Ты готов?

Я понял, что у меня слегка дрожат руки.

– Готов к чему?

– К тому, чтобы войти в дом.

– Я туда не пойду.

– Нет, пойдешь, – терпеливо проговорил он.

– Бобби, ты с ума сошел? Там сейчас живут совсем другие люди. И войти в этот дом я никак не могу.