Близкие люди - Татьяна Устинова

А трудилась она в районной поликлинике. Регистраторшей.

“Я понятия не имею, где ваша карточка! А к зубному на прием надо с утра записываться, а вы полдня продрыхли, дедуля! Когда в последний раз вы были у врача? Не по мните?! Ну а я при чем? Ищите сами где хотите, мне-то что?! Ну вот, вот, туда и идите, где были! А не помните, так вылечите свой склероз сначала, а потом ко мне приходите!”

Так она работала года четыре, пока однажды ее случайно не услышал новый главврач – молодая мрачная баба, предпочитавшая зеленую хирургическую форму стандартным белым халатам и, по слухам, до их поликлиники работавшая в военных госпиталях то ли в Ташкенте, то ли в Джелалабаде.

Послушав нежную Валю, баба-главврач – истеричка чертова, вот кому лечиться-то нужно! – за шиворот выволокла недоумевающую регистраторшу из-за обшарпанной стойки, на глазах у потрясенных больных и персонала проволокла ее прямиком в отдел кадров и там быстро и деловито написала в трудовой книжке: “За халатное отношение к работе…”

Через пять минут Валя с узелком, в котором были собраны все ее пожитки – сменные туфли, шаль на случай холодов, кипятильник и трудовая книжка с записью “За халатное отношение”, – уже брела домой, утирая горькие слезы.

Конечно, мама попыталась урезонить истеричку глав-врачиху: и на прием ходила, и письма в инстанции отправляла, и в общественную приемную районного депутата записалась, но ничего не помогло. Главврачиха оставалась на своем месте, а в депутатской приемной маме посоветовали шума не поднимать – глав-врачихин муж оказался медицинским генералом, на днях получившим Героя Советского Союза, о чем написала всесильная в те времена газета “Правда”.

На этой патетической ноте Валина карьера завершилась, но Чернову об этом знать не полагалось. Для него она была вечной труженицей, получившей неожиданную возможность чуть-чуть передохнуть.

В конце концов, замуж для того и выходят, чтобы быть “за мужем”. Вот она и была “за мужем”, и что тут плохого?

Плохо было только одно – она целиком и полностью зависела от этого самого мужа, и не было никаких гарантий, что завтра он не выставит ее вон с узелком и записью “За халатное отношение…”.

Она делала все, чтобы этого не произошло. Она была твердо уверена, что, если будет контролировать каждое его движение, если заставит его думать о ней каждую секунду, если он должен будет ежедневно служить ей или ее матери, у него не останется ни сил, ни времени ни на что – или кого! – другое. Такое у нее было представление о жизни.

И вдруг, впервые за десять лет, ее муж вышел из-под контроля. Это было как-то… очень неожиданно и совсем некстати. Она понятия не имела, что с ним таким, вышедшим из-под контроля, делать.

Кроме того, она боялась матери, с которой предстояло объяснение.

Что Валя ей скажет? Что тактика слез и тяжких вздохов неожиданно стала неактуальной? Что мужу наплевать на ее зареванное личико и перспективу провести одинокую ночь в гостиной на диване? Что нужно срочно выработать какую-то другую тактику, отличную от предыдущей и очень – очень! – действенную?!

Подумав и повздыхав, она разлила на кухне вонючий валокордин и сморщилась от отвращения. Она всегда так делала, когда хотела продемонстрировать, как ужасно виноват перед ней муж – до сердечного приступа довел! – по опыту зная, что мерзкий густой запах расползется по квартире в мгновение ока. От этого запаха ее всегда вполне натурально тошнило, и при этом она очень уместно бледнела. Вооружившись еще и ваткой, пропитанной нашатырем, она осторожно поскреблась в дубовые двери гостиной, за которыми жил своей жизнью ее – и как будто чужой! – муж.

– Вадик, впусти меня, пожалуйста!

За дубовыми дверями было тихо, потом послышался какой-то шорох, как будто муж резко поменял положение, но с дивана не встал.

– Вадик?!

– Валь, я не могу сейчас разговаривать, – сказал он из-за двери. – Слышишь? Мне полежать нужно.

– Ты заболел? – спросила она с надеждой.

Господи, вот была бы радость, если бы он всего лишь заболел! Хорошо бы он заболел, тогда жизнь вновь стала бы простой и неопасной! Через некоторое время можно будет вернуться на диван, включить “Унесенных ветром” и ни о чем не думать, не заботиться, не волноваться.

– Нет, Валь, – ответил он, кажется, сквозь зубы, и она на” минутку прикрыла глаза. – Я здоров. Не приставай ко мне сегодня, ладно?

Это было самое худшее. Ничего не могло быть хуже, чем “не приставай ко мне”. А что ей прикажете делать, если не приставать к нему?!

– Вадик, – начала было она и осеклась, потому что он как будто даже зарычал сквозь зубы за запертой дверью, и это было так страшно, что она, как кошка, наделавшая дел в хозяйской кровати, семенящим пристыженным шагом отбежала за угол и притаилась.

Чернов слышал в коридоре ее перепуганные шажочки, и чувство вины, привычное, как вытертые на коленях ветхие джинсы, в которых он всегда страдал или болел, на миг затмило все остальные чувства.

Он не должен так ее пугать. Она слабая, глупая и ни в чем не виновата, разве что в его окончательно загубленной жизни.

Или не слабая, но все равно глупая, и уж в этих его неприятностях она никак не может быть виновата!

А, черт, как же его угораздило так вляпаться!..

Мать твою!..

Нужно попробовать порассуждать логически, хотя в логике он никогда не был силен.

Милиция установила, что Муркин погиб в результате несчастного случая. Вернее, не установила, а приняла как аксиому, потому как ей, милиции, это намного проще, чем искать убийцу никому не нужного приезжего работяги. Это хорошо, что милиция искать никого не будет, это большой плюс. Это означает, что путь к спасению все же есть.

Остается Степан, который в милицейские выводы не верит и правильно делает. Как убедить Степана, что для их же собственного блага им следует немедленно наплевать и забыть и про труп в котловане, и про то, что преданная собака Веста даже ни разу не гавкнула в ту ночь, и про тетрадочку, найденную в муркинском жилище?!

Еще совсем немного – день или, может быть, два, – еще какой-нибудь крохотный толчок извне, и Степан непременно сложит два и два и в итоге получит четыре, в отличие от капитана Никоненко, получившего в итоге три. Ни в коем случае нельзя дать Степану возможность складывать. Если уж Чернов не смог ничего предотвратить и Степан своими ушами услышал разговор, из которого абсолютно все было ясно, значит, его нужно… увести от единственно возможного правильного вывода, и сделать это немедленно. Только как?!

Как?!

Очень хотелось курить, но сигареты остались в машине – курить в квартире ему запрещалось, но иногда он все-таки курил, пристроившись в кухне под вытяжкой. По силе вытяжка в черновской квартире была сравнима с небольшим японским торнадо, но Валя как-то унюхивала сигаретный дым, и тогда Чернову не было пощады. Но зато он вспомнил, что в пустой банке из-под кофе была припрятана пачка. Валю кухонные банки никогда не интересовали, а домработница свято хранила маленькую хозяйскую тайну…