Что-то страшное грядёт - Рэй Брэдбери

Чарлз Хэлоуэй остановился, опять смущенно покраснел, смутно провидя некую высокую цель впереди, но не зная точно, как ее достигнуть. Он крепко задумался.

«Папа, не останавливайся, — мысленно произнес Вилл. — Здесь у тебя так здорово, когда ты говоришь. Ты спасешь нас. Давай продолжай».

Мистер Хэлоуэй прочел выражение его глаз, увидел такие же глаза Джима и медленно пошел вокруг стола, касаясь пальцем тут какого-то ночного зверя, там кучки оборванных старух, звезды, полумесяца, древнего солнца, песочных часов, отмеряющих время костной пылью вместо песка.

— Кажется, я уже начинал говорить о том, что значит быть хорошим? Да, непросто это… Допустим, на улице подстрелили чужого человека — вы с места не сдвинетесь, чтобы помочь ему. Но если за полчаса до того вы провели вместе с ним хотя бы десять минут и что-то узнали о нем и его родных, вы способны прыгнуть и встать перед убийцей, чтобы помешать. Подлинное знание — хорошо. Отсутствие знания или нежелание знать — дурно, по меньшей мере безнравственно. Не знаешь — не можешь действовать. Действуя наугад, свалишься в пропасть. Господи, должно быть, я кажусь вам сумасшедшим с этими моими речами. Наверно, вы считаете, что нам следовало бы сейчас не сидеть здесь, а вооружиться дробовиками и винтовками и сбивать воздушные шары, как это сделал ты, Вилл, но нет — мы должны побольше узнать об этих уродцах и их главаре. Можно ли стать носителями добра, не разобравшись толком в сути зла? Вот только время нас поджимает. В воскресные дни аттракционы закрываются рано. И когда посетители разойдутся по домам, жди, что нас навестят люди осени. Стало быть, в нашем распоряжении не больше двух часов.

Тем временем Джим, подойдя к окну, уставился через весь город на черные шатры вдали и на каллиопу, из которой сейчас само вращение Земли извлекало музыку.

— Он в самом деле такой плохой? — спросил он.

— Плохой? — сердито воскликнул Вилл. — Плохой! И ты об этом спрашиваешь?!

— Спокойно, — сказал отец Вилла. — Хороший вопрос. Некоторые аттракционы и впрямь кажутся великолепными. Вспомним, однако, старое изречение: нельзя за ничто получить нечто. Так вот, в этом Луна-Парке ты за нечто получишь ничто. Тебя заманивают пустыми обещаниями, ты высовываешь голову, и… хлоп!

— А откуда они взялись? — спросил Джим. — Кто они?

Вместе с отцом Вилл подошел к окну, и они тоже стали смотреть, и Чарлз Хэлоуэй говорил, обращаясь к далеким шатрам:

— Быть может, некогда, в доколумбовы времена, ходил по Европе, звеня бубенчиками у лодыжек, какой-то человек с лютней на плече, отчего тень его казалась горбатой. И может быть, миллион лет назад бродил по земле человек в обезьяньей шкуре, кормясь бедами других людей, весь день жуя их муки, точно мятную жвачку, упиваясь их вкусом, и чужие несчастья прибавляли ему прыти. Может быть, сын его затем совершенствовал отцовские ловушки, западни, орудия пытки, дробящие кости, стискивающие череп, выкручивающие суставы, обдирающие душу. Эти люди застилали пеной глухие пруды, обитель забивающего ноздри едкого гнуса и кровожадных комаров, под чьими жалами в летние вечера головы покрываются шишками, которые с таким наслаждением щупают ярмарочные френологи, изрекая свои пророчества. Здесь один, там другой, с походкой такой же быстрой, как их сальные взгляды, они сбивались в рыскающие стаи, чтобы сеять беды и раздоры, рыться в грязном и потном белье, подслушивать по ночам у дверей, за которыми люди ворочались в постелях, терзая себя угрызениями и кошмарами. Вообще, кошмары — их хлеб, чужие страдания — масло. Они ставят свои часы по тиканью жука-могильщика, и время их не берет. Это под их плетками выросли пирамиды, политые соленым потом с приправой из разбитых сердец. Они скакали по Европе на белых конях чумы. Они шепнули Цезарю, что он смертен, после чего сбывали за полцены кинжалы на мартовской распродаже. Кому-то из них приглянулась роль праздных шутов, скамеечек под ноги императоров, князей и эпилептических пап. В обличье странствующих цыган они множили свои ряды по мере того, как расширялись обитаемые земли и прирастали лакомые разновидности мучений. Поезда снабдили их колесами, и покатили они по долгому пути из мира готики и барокко; поглядите на резные шкатулки их средневековых вагонов и экипажей, в которые некогда запрягали мулов, лошадей, а то и людей.

— Все эти годы… — Голос Джима сорвался. — Те же самые люди? По-вашему, мистеру Кугеру и мистеру Мраку обоим лет по двести?

— На этой карусели они в любое время запросто могут сбросить год-другой, верно?

— Но ведь тогда… — Перед ногами Вилла разверзлась бездна. — …Они могут жить вечно!

— И мучить людей. — Джим зацепился за эту мысль. — Но почему, зачем все эти муки?

— Потому, — сказал мистер Хэлоуэй. — Луна-Парк, чтобы действовать, нуждается в горючем, в газе, в каком-то топливе, верно? Женщины живут сплетнями, а что такое сплетни, как не обмен головной болью, кислой отрыжкой, артритическими суставами, раненой и леченой плотью, фривольностями, бурными всплесками, затишьем после бури? Есть такие люди — лиши их сочной пищи, и у них выпадут зубы, а вместе с ними — душа. Удвойте их смакование похорон и некрологов в утренних газетах, добавьте браки, в которых супруги живут, как кошка с собакой, всю жизнь сдирая шкуру друг с друга, чтобы латать ее с изнанки, прибавьте шарлатанов от медицины, которые разрезают людей, чтобы гадать по их внутренностям, как по чаинкам, после чего наглухо сшивают ниткой с отпечатками своих пальцев, возведите весь этот пороховой завод в десятиквадрильонную степень, и вы получите энергию этого Луна-Парка в черных свечах. Все те гнусности, которыми мы начинены, они черпают в две руки. Боль, горе, недуги — простому человеку хватило бы миллионной доли того, за чем они гонятся. Грехи других людей — приправа к нашему бытию. Наша плоть кажется нам пресной. Но Луна-Парку нет дела до того, что она смердит луной, вместо того чтобы пахнуть солнцем, — было бы побольше страхов и мучений. Вот вам топливо, вот пар, который вращает карусель, — слагаемые ужаса, жестокая боль вины, крик от действительных или воображаемых ран. Луна-Парк впитывает этот газ, зажигает его и катит себе вперед.

Чарлз Хэлоуэй передохнул, закрыл глаза и сказал:

— Откуда я знаю это? А я и не знаю! Я чувствую. Ощущаю вкус во рту. Чую запах, точно от погребальных венков. Как две ночи назад, когда горели на ветру сухие листья. Я слышу музыку. Слышу то, что вы мне говорите, и половину того, что не говорите. Может быть, мне всегда являлись во сне такие луна-парки, и я только ждал, когда один прибудет наяву, чтобы я увидел его и кивнул. От этих шатров с их аттракционами мои кости звучат как маримба.