Красавица и чудовище - Татьяна Тарасова

…Так вот, она попробовала ногой лед, а в это время выскочили с углов пары, ведь уже пошла их музыка, фигуристов, а не пародистов. Она отшатнулась прямо на меня, потому что действительно страшно, они выскакивают на диком ходу, как тигры в цирке. Алла почти упала на меня, а я ее взяла за руки и повела за кулисы. Разбираться, мол, будем там. Она кричала: «Какое ты имеешь право такое показывать, почему эти суки меня пародируют… ты меня для чего позвала!!» — «Господи, Алла, пародии делаются на всех популярных певцов, и все воспринимают это спокойно. Ты выдающаяся актриса, что тебе на это обращать внимание». А она хочет, поскольку мы уже за кулисами, снова подняться на лестницу и пойти на сцену, чтобы сорвать спектакль. Я ее держу и держу крепко. Говорю: «Не пойдешь туда, не пойдешь, ты тоже поешь «Белую панаму», и мы тебя вынуждены слушать. Прекрати, прекрати, это тебя недостойно». Даже в такой экстремальной ситуации я ее прошу: «Останься со мной, останься на мой номер, он же тебе посвящен», — мне не стыдно было ей этот танец показать. Но тут сломался тот настрой, что был, я по-прежнему держала ее за руку, и мы пошли совсем уже за кулисы, от сцены все дальше, дальше, дальше. Я думала, что она отойдет, но она не успокоилась, отдышалась и ушла.

Потом, через несколько лет, я ходила на ее концерты, но уже не подходила к ней никогда. Через общих друзей передавала приветы. Она мне тоже передавала приветы, но мы больше не встречались, хотя, повторю, я была и остаюсь ее большой поклонницей…

Однако вернемся к истории до этого злополучного вечера. Итак, я остановилась на том, что Юра пробил ногу и ему наложили гипс. Естественно, у нас не хотели принимать программу, потому что никто из комиссии ее не видел. Да потом, вспомните, кто принимал нашу работу! Инструктор из райкома партии. В спорте я привыкла отвечать за качество своего труда и всегда считала, что никто не имеет права вмешиваться в мою работу. Я никогда не позволила бы себе выйти на арену Дворца спорта, чтобы позориться или чтобы показать что-то непристойное. Кстати, с этой программой мои ребята проехали с «Бим-Бомом» по многим городам страны и благодаря двойной публике (поклонникам «Бим-Бома» и болельщикам фигурного катания) спектакль принимали хорошо, он даже собирал аншлаги. «Бим-Бом» любили в Прибалтике, нас — в Сибири, и люди шли поглядеть, что же у нас получилось, что это за винегрет такой вышел.

Так мы и стали жить дальше: Юра — директор, я — художественный руководитель. Бобрин сделал свое представление, но у меня не нашлось ни времени, ни желания его посмотреть. Они пригласили хорошего балетмейстера, Наташу Даббади, которая поставила им спектакль «Чаплин», целиком рассчитанный на Игоря. Наташа не только отличный балетмейстер, она интересный, умный человек, и очень хорошо, что они стали работать вместе. А мы восстановили «Русскую ярмарку» уже для другого состава, добавляя к ней все время что-то новое. В том же году у нас, уже без «Бим-Бома», начались гастроли во Франции. По-моему, я перед поездкой поставила небольшой спектакль на музыку Равеля «Болеро», но точно не помню. К сожалению, я в жизни ничего не записывала и не записываю, не собираю никаких кассет, не храню выступлений своих спортсменов и своих артистов. Мне папа всегда говорил: «Смотри вперед и не оглядывайся назад. Запоминай только ошибки. Ошибки проработала — и вперед».

Поэтому сколько мне ни говорил мой друг, журналист Юрий Рост: «Что ты делаешь? — а я ставила в год спортсменам по двадцать программ. — Почему ты их не записываешь? В каждой из них есть то, что ты могла бы дополнить и перерабатывать». А я отмахивалась, я объясняла, что так работать не умею и никогда не научусь. Короче, я, бестолковая, ничего для себя не писала, хотя у меня всегда сидел на тренировках видеомагнитофонщик, мой Андрюша, с которым я работала долго и счастливо. Скорее всего, все, что на моих занятиях было записано, давно уже стерто и выброшено. Ничего у меня нет, ни одного собственного спектакля на пленке. Ничего. Трудно себе представить подобную безалаберность.

Так, незаметно, наступил 1988 год, прошли Олимпийские игры в Калгари. Наташа и Андрей стали олимпийскими чемпионами, и я решила закончить со спортом. Артисты мои меня дождались, я погрузилась с головой в новую работу, хотя какая она новая? Каждый день я ставила танцы, каждый день репетировала. Каждый день придумывала. Постепенно у меня собралась большая команда, много замечательных артистов. Это был удивительный коллектив. Мы хотели быть лучшими, и, похоже, нам это удалось. Большую помощь в работе с театром мне оказывала моя подруга, у которой мы днями и ночами сидели на даче и придумывали театральное действо, Александра Егиазорян. Дочь музыкантов и внучка известного русского педагога Бориса Осиповича Сибора.

День постановщика

Почти двадцать лет назад я описывала свой день тренера. Прямо скажем — сумасшедший день. Выбрав театр, я думала, что вот теперь-то меня ждут спокойные деньки. Но я жестоко ошибалась. В театре день строился не менее круто, а объем работы оказался значительно больше. Постановочный день обычно превращался в постановочные сутки. А сам постановочный период начинался у меня с того момента, когда мною выбрана музыка для спектакля. Бывает, что мне присылают музыку, написанную специально для постановки, как это было со спектаклем «Красавица и Чудовище», когда я ездила несколько раз к композитору в Англию. Но обычно я останавливалась на музыке великих русских композиторов — Петра Ильича Чайковского для «Спящей красавицы» или Сергея Сергеевича Прокофьева для «Золушки». «Держать в руках» такую музыку уже большое счастье. Я работала с отличным музыкальным редактором Геннадием Папиным, нас познакомил мой дорогой дружок Евгений Баранкин, о достоинствах которого я уже писала раньше. Когда музыка великая, переложить ее на требуемые два часа — это большое искусство, и с этим блистательно справлялся Гена Папин.

К первому дню постановки у меня всегда лежало готовое либретто. Писал его обычно Баранкин, вернее — переписывал сто пятьдесят раз. Оно бесконечно нами обсуждалось. Женя мне прочтет вариант, мы поспорим, потом он его переписывает, что-то дополняет, что-то убирает. Наконец нами определены действующие лица, а мною — исполнители: список вывешивался на доске. Я приказов никогда никаких не писала, артистам достаточно списка, кто в первом составе, кто во втором. Все знают, что я не определяю: эти первые, а эти вторые, мне несколько составов нужны на случай болезни и травм. Любая роль должна быть взаимозаменяемая, тут все не раз и четко продумано. Подготовительная работа — подводная часть огромного айсберга, и она не измеряется временем. Я не работаю от и до. Нет у меня такого: пришла на каток в девять часов утра и ушла в девять часов вечера. Впрягаешься и тянешь этот воз. Замертво падаешь, не спишь, а если и заснула, то просыпаешься и сразу в дело. Это работа на износ, но от нее такой кайф! Я арендовала лед на своем любимом тренировочном «Кристалле» в Лужниках. Мне помогал генеральный директор стадиона Владимир Владимирович Алешин. Заказывала лед с десяти утра до шести часов вечера. На самом деле я с раннего утра готовилась к репетиции дома. А на «Кристалл» приходила обычно за полчаса до десяти, но еще раньше, за час до ледовой репетиции, ребята собирались в балетном классе с балетмейстером-репетитором Владимиром Николаевичем Ульяновым. Он устраивал для них небольшой класс, потом шли предварительные репетиции, артисты разучивали новые элементы. Все они приезжали на «Кристалл» со своими бутербродами, с термосами кофе.