Зеркало времени - Майкл Кокс

— А что еще у вас на подоле — не грязь ли? И на туфлях тоже.

— Извините, миледи. Я сейчас гуляла в розовом саду. Мне следовало быть внимательнее.

— Ладно, неважно. Несомненно, вы были слишком поглощены мистером Коллинзом, чтобы обращать внимание на состояние вашего платья и обуви. Вам достаточно светло там? Хорошо. Мне хотелось бы послушать «Песнь пленных израильтян» и последующий цикл сонетов.

Госпожа откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Страница девяносто шесть, — сказала она, эта женщина, совсем недавно в жестокой душевной муке стоявшая на коленях перед гробницей своего мертвого возлюбленного.

Сейчас ничто в ней не напоминало то жалкое потерянное создание; бесследно исчезло то искаженное безмерным страданием лицо, на котором столь явственно проступало тайное горе — вместо него теперь была обычная маска холодного, высокомерного самообладания. Но я видела то, что видела. И со странным чувством торжества начала читать:

Может ли кто противостоятьГневу ангелов       Или праведному негодованиюБлагочестивцев?

Стоявшие в последние дни морозы пошли на убыль, но вместо них начались затяжные проливные дожди, и миледи пришлось на время отказаться от утренних и вечерних прогулок на Библиотечной террасе. Вынужденная безвылазно сидеть в своих покоях (откуда она выходила только к трапезам и на утренние совещания с секретарем), она стала капризной, раздражительной и часто сердито отсылала меня прочь, если мне не удавалось угодить ей. Потом, когда я снова являлась к ней по вызову, она всякий раз пыталась как-нибудь загладить свою грубость — порой раскрывала свежий альбом парижской моды и спрашивала мое мнение о том или ином наряде, а порой предлагала полюбоваться новым ювелирным украшением от Джулиано или еще какой-нибудь ценной безделушкой, присланной из Лондона.

За день до того, как погода начала наконец исправляться, мы с ней сидели у камина, и госпожа попросила меня почитать вслух. Однако, едва я принялась читать, она вдруг остановила меня, пожаловавшись на головную боль. Потом она выразила желание обсудить какой-то злободневный вопрос, но быстро потеряла интерес к разговору, с раздраженным вздохом упала на приоконный диванчик, и мне пришлось полчаса ждать от нее дальнейших распоряжений, пока она задумчиво смотрела за мокнущий под дождем парк, на расплывчатую серую полосу западного леса вдали.

Я взяла иголку с ниткой и принялась за работу, отложенную немногим раньше, но краем глаза поминутно поглядывала на миледи, погруженную в безрадостные раздумья. Какие муки вины и страха скрывались за этим бесстрастным фасадом? Я привыкла к резким перепадам ее настроения, но сейчас представлялось очевидным, что она пребывает в необычайно сильном смятении.

Незадолго до четырех часов госпожа внезапно встала и изъявила желание прилечь.

— Будьте добры, Алиса, выньте у меня шпильки из прически, — сказала она, направляясь к спальне.

Я отложила работу, проследовала за ней к туалетному столику и начала распускать ее длинные черные волосы.

— Ах, Алиса, — вздохнула она. — В каком ужасном мире мы живем!

По лицу миледи я поняла, что она не ждет ответа на свое замечание, а потому молча продолжала расшпиливать и расчесывать ей волосы.

— Как долго вы уже служите здесь, Алиса? — спросила она.

— Три месяца и шесть дней, миледи.

— Три месяца и шесть дней! До чего же вы любите точность! Несомненно, часы и минуты вы тоже сочли.

— Нет, миледи. Но я педантична в подобных вопросах.

Наши взгляды встречаются в зеркале, и на кратчайший миг мне кажется, что она меня раскусила. Но потом она отводит глаза, берет серебряное зеркальце и с безразличным видом принимается разглядывать свои брови.

— Вы настоящее сокровище, Алиса, невзирая на отдельные погрешности в части пунктуальности.

Она слегка улыбается мне, и я с напускной скромностью улыбаюсь в ответ.

— Найти хороших слуг становится все труднее. Они теперь не те, что раньше, — особенно женщины. Когда я еще жила во вдовьем особняке, у меня была горничная по имени Элизабет Брайн, исправно служившая мне на протяжении многих лет. Но потом она изменилась к худшему, и мне пришлось ее уволить. И ни одна особа, впоследствии поступавшая ко мне горничной, не оправдала моих ожиданий — кроме вас, моя милая. Надеюсь, вам здесь нравится. Мне не хотелось бы потерять вас.

— О нет, миледи, не потеряете, — весело ответила я. — Мне здесь очень нравится, и я польщена, что вы столь хорошего мнения обо мне. Для меня великое удовольствие служить вам, да еще в такой чудесной усадьбе, как Эвенвуд. Лучшего места или другого дома я и пожелать не могу.

— Вы очень любезны, Алиса. Хорошо бы все слуги считали так же — я уверена, в Англии найдется очень и очень немного столь живописных поместий, и здешние красоты, мне кажется, должны возмещать все тяготы труда. Надеюсь, вы останетесь у нас надолго, Алиса, — возможно, даже состаритесь здесь. Моя усердная и преданная служанка!

— Я бы хотела этого, миледи, и хотела бы занять такое же место в вашем сердце, как ваша старая няня, миссис Кеннеди.

С этими словами я наклонилась вперед, чтобы положить одну из шпилек на туалетный столик. В тот же момент миледи тихо вскрикнула и уронила на пол зеркальце, разбившееся вдребезги. Резко встав с кресла, она повернулась ко мне.

Мертвенная бледность залила ее лицо, и черные глаза расширились до предела, словно при виде некоего невыразимо ужасного зрелища. Но через несколько мгновений краска вернулась к ее щекам, и она принялась бранить меня самым несдержанным образом:

— Ах вы, глупая, неуклюжая девица! Посмотрите, что вы натворили! Это зеркальце досталось мне от моей любимой матушки, а теперь оно разбилось по вашей вине. А ведь я только-только подумала, что вы не похожи на прочих моих глупых горничных! Но нет, вы так же глупы, как все они. Оставьте меня! Подите прочь!

Миледи стремительно направилась к огромной резной кровати с кроваво-красными пологами; спутанные волосы рассыпались у нее по спине и плечам. Упав на покрывало, она подтянула к себе одну из подушек и прижала к груди, словно младенца.

Я вернулась в свою комнату, но уже минут через десять колокольчик над камином начал настойчиво звенеть.

Когда я снова вошла в спальню госпожи, она стояла с простертыми ко мне руками — в черном шелковом халате и с шелковым же темно-красным шарфом на голове, повязанным на манер тюрбана, из-под которого ниспадали на плечи распущенные волосы. Она улыбалась, но такой напряженной, непонятной улыбкой, что я тотчас насторожилась.

— Милая Алиса!

Голос у нее тихий и мягкий, улыбка становится шире — призывная, примирительная, но опасная, как у коварной колдуньи.

Она стоит в прежней позе, манит меня, медленно шевеля длинными пальцами, призывает взяться за руки.

Несколько мгновений я не в силах сдвинуться с места, зачарованная этим зрелищем; потом, овладев собой, я затворяю дверь и медленно иду к миледи. Она не Цирцея и не горгона Медуза, но простая смертная женщина, тщеславная и капризная, постоянно одолеваемая неведомыми страхами и ведущая отчаянную схватку с неумолимым Временем. Она хотела показать свою силу, представ передо мной в таком виде, но я вижу лишь слабость и уязвимость.

Наши пальцы встречаются и легко переплетаются.

— Милая Алиса, — шепчет миледи. — Представляю, что вы обо мне думаете. Давайте присядем.

Она влечет меня к приоконному диванчику, по-прежнему улыбаясь.

— Можете ли вы простить меня?

— Простить вас, миледи?

— За мое отвратительное поведение. Не ваша вина, что зеркальце разбилось. С моей стороны было непростительно бранить вас. Вы принимаете мои извинения?

Разумеется, я говорю, что никаких извинений не требуется и не ожидается, после чего госпожа, к великому моему изумлению, подается вперед и нежно целует меня в щеку.

— Какое же вы чудо! — восклицает она. — Так терпеливы и мягкосердечны! Воображаю, что вы обо мне думаете. Забудьте мои ужасные речи, я не хотела вас обидеть. Но у меня есть оправдание, дорогая моя, которое вы должны выслушать.

— Коли вам угодно, миледи.

Она протягивает руку и легко дотрагивается до моей щеки. От прикосновения длинных острых ногтей к коже у меня по спине бегут мурашки, и я невольно отшатываюсь.

— О, Алиса! — вскрикивает она, отдергивая руку. — Вы меня боитесь?

— Нет-нет, миледи, уверяю вас.

— Но я вижу, вы все еще расстроены — впрочем, оно и понятно. Ужасно глупо! Как я могла обойтись с вами столь жестоко? Но милая моя, когда вы упомянули имя миссис Кеннеди, мне словно нож вонзился в сердце.