Сполошный колокол - Владислав Бахревский

Донат вошел в дом.

Спотыкаясь, стал подниматься по лестнице вверх. Ноги подламывались. Сел на порог. Его бил озноб, рубаха взмокла от пота.

К нему вышла Пани.

– Донат, Боже мой! Что случилось? Ранен?

Донат отстранил ее:

– Я не ранен. Пришли служанку с водой. Я умоюсь и приду к тебе.

Ему казалось, что он спокоен и похож на льдину, но голос его дрожал и ноги слушались плохо.

Служанка принесла таз с теплой водой. Помогла ему расстегнуть ремни доспехов.

– Теперь я сам. Уходи.

Умывался Донат не торопясь. Надел свежее белье, легкое простое платье. Он знал, что сделает через минуту и что должен сделать через час. Теперь он и вправду был как льдина.

Пани сидела за пяльцами.

– Донат мой! Ты напугал меня! – сказала она, быстро накрывая платком вышивку.

Он посмотрел мимо нее, на ковер над постелью. Там висел его пояс с талерами. Много ли их осталось?

– Донат! – позвала Пани.

Он не смотрел на нее.

– По твоей милости, Пани, я убил сегодня своего друга Максима Ягу. Я предал Никиту Сорокоума – он в плену. Я расстрелял из пушек свою мать.

– Не надо! – закричала Пани. Она видела, как рука Доната потянулась к сабле. – Ты страшен. Я ли виновата в том, чего ты хотел сам?

– За свою вину я найду себе палача. За твою вину я казню тебя сам.

Он медленно вытянул саблю из ножен. Пани рухнула на колени, схватилась обеими руками за лезвие сабли и целовала, целовала его сапоги.

– Вот видишь… у меня… кровь…

Она и вправду порезалась. Лицо в пыли его сапог. Прикажи ей вылизать их – вылижет. Доната затошнило.

Он бросил саблю, сорвал со стены свой пояс и пошел вон из комнаты.

Взгляд упал на пяльцы. Донат приподнял покрывало. На бархате золотом и серебром был вышит его портрет: красивый болван с капризными губами. На правом глазу лежала пушинка. Донат сдул ее, закрыл портрет покрывалом и быстро сбежал по лестнице вниз.

Он не хлопнул дверью, но ушел из этого дома навсегда.

Агриппина и Дохтуров бежали-таки. Когда в ворота заходили последние войска, Агриппина и «подружка» ее, высоченная красавица, пошли за город.

– Куда?! – крикнули стрельцы-воротники. Агриппина глянула на них глазами бешеными, страдальческими. Сказала глухо:

– Что-то мы своих мужей среди вернувшихся с поля не приметили! Пойдем на поле поищем.

– Нельзя! К Хованскому попадете.

– Хованский с бабами не воюет. Ну а коли кто сунется, у меня на таких вот что есть.

Агриппина выхватила вдруг из узла пистолет и ткнула им в грудь ближайшему стрельцу.

– Фу-ты, черт! Напугала! – шарахнулся он в сторону. – Ступайте! Бог с вами! А все ж поглядывайте.

– Поглядим. Не бойся, – сказала Агриппина, взяла за руку «подружку», и они пошли в сторону Власьевского острожка. Там все еще не убраны были убитые псковичи.

– Какие бабы! – тряхнул восхищенно головою стрелец. – Ради такой верности я бы из мертвых воскрес.

На Рыбницких воротах ударили в сполошный колокол.

– Чего там? – удивился стрелец.

– Дворян казнить будут, – ответили ему.

Стрелец посмотрел вслед уходящим «бабам» и удивился. Бабы, подхватив подолы, бежали что есть мочи к острожку. Теперь уже не бойкая тащила за руку длинную, а длинная волокла за собой бойкую. Ноги вскидывала под юбками по-чудному.

– Куда они бегут? – испугался стрелец. И вдруг он все понял: – Длинная-то мужик. Мужик и есть. Бегунов, изменщиков проморгали.

– Может, из пушки по ним шарахнуть? – спросил воротника пушкарь.

– По мужику бы можно, да ведь с ним баба.

– Баба ли?

– Баба! Да еще какая!

– Воскрес бы для такой-то из мертвых?

– Воскрес! – исто повторил стрелец. – Для дружка-то как старалась. Говорила со мной – бровью не повела. А чать страшно ей было!

А на Троицкой площади не шумели.

– Афанасий Вельяминов! – прозвенел голос Томилы Слепого.

На дщан взошел седой воин.

Томила Слепой сказал ему:

– За предательство городу Пскову – казнить тебя смертью!

– Я служил государю и Русскому государству честно! А потому гляжу вам, люди, в глаза перед смертью прямо.

Подошел к плахе, положил голову.

Сверкнул топор палача.

– Самсон Тюльнев!

Вторая голова покатилась.

– Воин Всеславин с сыном. Матвей Тимашов с сыном. Кирилл Горышкин, Петр Сумороцкий, Федор Нащокин, Богдан Чиркин.

Десять голов слетело с дворянских плеч.

Постояли люди, помолчали и тихо пошли с залитой кровью площади.

На дщан быстро поднялся Гаврила Демидов:

– Стойте, псковичи!

Остановились.

– Скажите, как будем дальше биться с князем Хованским? Нет среди нас больших воевод, нет! А дворяне, которые ратному делу обучены, воевать против князя не хотят. Что будем делать?

Молчали.

– Тогда послушайте то, о чем мы во Всегородней избе с ближними моими людьми думали… Выход у нас один – просить помощи в Литве. У нас заготовлена грамота к литовскому королю. Томила Слепой сейчас прочтет вам ее.

– Нет! – глухо сказала площадь.

Гаврила вздрогнул. Это был не крик, не шум, каждый человек на площади сказал «нет» будто бы про себя.

– Почему же нет? – в отчаянии спросил у народа староста.

– Нет! – громко сказали люди. – Не бывать Пскову под Литвой!

– Никто о том и не помышляет! – крикнул Гаврила. – Мы хотим нанять обученных строю иноземных солдат и офицеров. Мы…

– Нет! – взревела площадь. – Порвите грамоту свою!

Гаврила склонил голову перед народом. Взял у Томилы лист с письмом, разорвал его на восемь частей.

Поединок

Донат постучал в дом Прокофия Козы.

Тот обрадовался гостю:

– Заходи. Щец пустых похлебаем.

– Спасибо. Чего хмурый-то?

Прокофий Коза рукой махнул:

– О радостях ли думать?.. Беда за бедой.

– Тяжелое время…

– Тяжелое!.. Больно поздно у Гаврилы в мозгах прояснилось… Хотел воевать, никого не обижая. Все на дворян наших надеялся. Они ведь псковичи. Невдомек, что Хованский пришел под стены на защиту не нас с тобой, а этих самых дворян. Вон и моя жена, как узнала, что дворян казнили, «Злодеи!» – говорит, и к соседке убежала слезы лить… Не пожалела, – у Прокофия вдруг губы покривились, всхлипнул вдруг, – не пожалела Никиту Сорокоума, которого эти дворянчики на погибель кинули. Максимушку не пожалела… А, что там! Всех их надо извести, всех купцов, всех дворян, если победить хотим. Всех! А не то – они нас.

Донат остановил его:

– Погоди! Я к тебе за делом пришел.

– Похлебаем щец, тогда и порешим все дела.

– Я пришел к тебе, чтобы ты свел меня к Зюссу.

– В тюрьму?

– В тюрьму… Он мне должен жизнь отца. Я его вызову на поединок и разочтусь.

– У Гаврилы спрашивал дозволения?

– Его теперь без пользы спрашивать. Молчит. Думает.

– Пусть думает. Может, не поздно еще. Одолеешь немца-то?

– Одолею.

– Я буду сражаться на шпагах! – сказал Зюсс, когда ему предложили выбрать оружие.

Донат владел саблей, шпагу держал один раз в жизни, в ту ночь, на меже.

– Шпага так шпага! – пожал он плечами.

Донат сник. Приготовления к поединку закончились, а он уже ничего не хотел. Он не хотел даже убивать этого немца. Бились на людях. Дело честное.

Зюсс дрался великолепно. Не прошло и минуты, как у Доната появились царапины на левом плече и на кисти правой руки.

«Нужно быть внимательным!» – приказал себе Донат и тут же получил удар в грудь.

Донат упал. К нему подбежали. Он оперся на чьи-то руки и, прежде чем потерять сознание, попросил:

– Немца не трогать! Он мой! Я его вызываю, как только поправлюсь.

Донат сказал это громко и ясно. Потом наступила для него тьма. Целый месяц он никого не узнавал.

Ночью Гаврила был на чердаке Томилы Слепого. Томила писал грамоту.

– Кому? – спросил Гаврила.

– Анкудинову.

– Тимошке? – Гаврила потянул у Томилы грамоту из рук и, не читая, порвал. – Народ запретил нам обращаться за помощью к чужеземцам.

– Нам нужна всего тысяча солдат. Мы купим их через Анкудинова. Они придут, не заходя в город, но с нашей помощью разобьют Хованского, мы с ними расплатимся. И – до свидания!

– Народ нельзя обманывать, – сказал Гаврила твердо. – Его и не обмануть. Все тайное становится явным…

– Гаврила, сегодня все были против нас. Молчуны подняли головы. Недолго и до предательства. Подкупят стрельцов, впустят Хованского…

– Потому и пришел к тебе. Народ недоволен нами. Нужно сделать так, чтоб нам опять доверяли.

– Коровы дохнут от голода, – сказал мрачно Томила, – какое тут доверие.

– Может, в поле под охраной косарей выпустить?

В окошке мелькнула красная зарница.

– Что это? – удивился Гаврила.

– Пожар! Наши враги не дремлют.

– Пойду посмотрю. Горит в той стороне, куда мне нужно по делу.

– Ты один?

– Один.

– А телохранители где? Ночь на дворе.

– Оттого и хожу свободно. Ночью все кошки серые… О косарях подумай.