Утро псового лая. День вторжения-1 (том 1-2) - Андрей Завадский

Аркадий Самойлов не напрасно искал поддержки у единственного среди собравшихся гражданского лица, ведь остальные, кто половину жизни проходил в погонах, прежде всего, думали о боевой мощи, о военном могуществе державы. И как-то сами собой забывались такие вещи, как снабжение страны продуктами, чтобы, пока военные наращивают ракетно-ядерные мускулы, народ не помирал от голода. Именно люди в форме некогда изрекли исключительно мудрую мысль о том, что обороноспособность государства целиком зависит от крепкого и надежного тыла, но со временем они перестали вспоминать эту простую истину, увлекшись исключительно накоплением все большего количества оружия.

И премьер-министр, отвечая, помимо прочего, и за военное ведомство, намеревался напомнить об этом генералам, поумерив их аппетиты. Программа модернизации России, одним из авторов которой и наиболее преданным сторонником был сам Самойлов, постепенно превращалась в программу гонки вооружений. Отходили на задний план социальные проблемы, не решенные за долгие годы всевозможных реформ, и допустить этого было нельзя. А поддержать главу правительства в этой затее только и мог министр экономики, все же не столь очарованный всяким стреляющим железом.

Вячеслав Климов не мог не понимать, что погоня за новыми спущенными на воду кораблями и подлодками не может не подорвать экономику страны, слишком сильно сейчас зависевшую от конъюнктуры на мировом рынке нефти и газа. Министр экономики всегда был осторожным и осмотрительным человеком, вовсе не склонным к авантюрам, в отличие от большинства из тех, что ныне составляли ближайшее окружение президента, слишком увлекшегося военными реформами. Следовало проявить большее благоразумие, ведь всякий, по крайней мере, так считал сам Аркадий Самойлов, должен был понять, что России не по силам тягаться с американцами, и тем более нереально было сравняться с ними по возможностям в ближайшие годы. Однако, ответ министра экономики несколько огорчил главу правительства, прежде видевшего в Климове своего союзника.

-- Ну, в общем-то, да, - несколько неуверенно кивнул Вячеслав Климов после недолгой паузы, соглашаясь с замечанием Самойлова. - Конечно, сейчас бросать все средства на оборонку - значит оставить без финансирования образование, затянуть петлю на горле нашей медицины. Но я боюсь, что если мы станем тянуть, нам просто не позволят довести все наши задумки до логического завершения. Мы сейчас очень уязвимы, и держимся только за счет продажи нефти, которая пока востребована. И нужно пользоваться моментом, чтобы прибыли, полученные от экспорта, превратить в новые заводы, оснащенные пускай и импортным оборудованием, но принадлежащие нам, стоящие на нашей земле.

Сейчас не стоит много думать о военных расходах, о производстве нового оружия, для этого еще наступит время. И все же, признаться честно, мне просто приятно знать, что мы можем создать даже сейчас оружие, не уступающее лучшему, что есть на Западе. Михаил сказал сущую правду, непреложную истину, верную столько, сколько существует человек - сильного всегда будут бояться, пусть даже и ненавидеть при этом, и никогда не поднимут на него руку. А слабого всегда есть соблазн поставить на колени, принудить делать то, что выгодно самому себе, и если для этого нужно применить оружие, убить сколько-то тысяч людей, рано или поздно найдется тот, всегда кто решится совершить это.

-- И ты тоже стал милитаристом, Слава, - печально усмехнулся Самойлов. - С каких это пор?

-- Нет, я вовсе не сторонник войны, - серьезно возразил Климов. - Мне нравится жить так, как живу сейчас - в достатке и уюте, а не в постоянном страхе. Но если сейчас не думать о будущем, то совсем скоро может наступить то миг, когда все это исчезнет, и вместо светлых кабинетов мы будем сидеть в мрачных бункерах, слыша, как над головами ревут чужие самолеты. И хорошо еще, если в бункерах, а не в бараках, Аркадий.

Вячеслав уже изрядно захмелел, и сейчас речь его стала нечеткой, но он все равно управлял своими мыслями, высказывая то, о чем в иной обстановке предпочел бы умолчать, просто не решаясь вступать в спор с Самойловым.

-- Я хочу жить в сильной стране, способной защитить себя от любого врага, и думаю, что многие из русских желают того же и готовы терпеть временные неудобства ради уверенности в завтрашнем дне, - с явным вызовом извлек министр экономики.

-- Уже терпели, - мрачно бросил Самойлов. - Уже пытались построить светлое будущее, страдая в настоящем, но так и не построили ничего, наоборот, разрушили даже то, что было. Возможно, кто-то из простых людей, что вкалывают днями и ночами ради куска хлеба для себя и своих детей, и согласится с твоими словами, Слава, но больше будет тех, кто пошлет тебя куда подальше и хорошо, если тем все и обойдется.

Народ устал жить в нищете, и не пойдет на новые жертвы, прикрытые теми же лозунгами, которые успели набить ему, народу, оскомину еще двадцать лет назад. Я тоже хочу жить в сильной стране, Слава, поверь, и делаю все, что могу, ради того, чтобы Россия таковой стала, но всему нужно знать меру. Пока все хорошо, нам никто не грозит, и нужно пользоваться этим, восстанавливая дороги, строя новые школы и больницы, но не танки и подлодки, которых у нас пока еще хватает с советских времен.

-- Ладно, мужики, будет вам спорить, - примирительно поднял руки Макаров, виновник торжества. - Все мы служим этой стране так, как умеем и как можем, и будем делать то, что принесет, пусть только на наш взгляд, пользу России. И не стоит нам выяснять, что лучше - школы или танки. Я думаю, нужно иметь и то и другое в достаточном количестве, и для этого нам придется приложить все усилия. А народ поймет, нужно только говорить ему обо все откровенно, без фальши и лжи, чтобы нам просто поверили.

-- Золотые слова, Боря, - хлопнул того по плечу Строгов. - Все же хороший ты мужик. И потому давайте выпьем еще раз за нашего Бориса, пусть все у него будет хорошо! - Он поднял рюмку, приглашая всех остальных сделать то же самое.

-- Спасибо, Вася, - Макаров разлил следующую и, тоже подняв, как в тосте, рюмку, произнес: - Давайте выпьем еще и за доблестные десантные войска, за то, чтобы они всегда оставались такими же грозными, но чтобы никогда не довелось парням в голубых беретах проливать свою кровь. За то, чтобы не было войны!

Они просидели за столом еще час, и за это время прозвучали самые разные тосты и самые разны слова. Но, как и все хорошее, эта встреча скоро закончилась. Борис Макаров отбыл на Северный флот, на берега холодного и сурового Баренцева моря, где его ожидал только что покинувший док авианосец "Адмирал Кузнецов". Его товарищи тоже разъехались кто куда, спеша исполнить разные замыслы и сделать многие дела. И никто из них еще не догадывался, что полупьяная беседа вскоре вспомнится многим, и слова, произнесенные в теплом полумраке русской бани в питерских лесах, изменят судьбы миллионов ни о чем таком даже не подозревавших людей.

Глава 9 Приговор для Президента

Москва, Россия

29 марта

Они вновь сидели лицом к лицу, Максим Громов, в очередной раз посетивший футуристического вида офис "Нефтьпрома", ставший одной из ярчайших достопримечательностей столицы, поистине символом Москвы двадцать первого века, и глава этой корпорации, а также ее крупнейший акционер Гоги Берквадзе. Но в этот раз их встреча происходила без посторонних. Пусть раньше таковыми и были члены правления, все, как один являвшиеся и акционерами компании, ее совладельцами, а значит, бывшие посвященными практически во все ее тайны, те, от кого не должно было быть секретов, сегодня даже этим людям здесь не было места.

Влиятельный, считавший себя втайне едва ли не всемогущим, генеральный директор нефтяного гиганта тяжелым взглядом буравил спокойного гостя. Громов, как всегда коротко стриженый, точно армейский сержант, а не топ-менеджер государственной корпорации, был одет строго и лаконично, без излишеств, но явно со вкусом. Его черный костюм, белоснежная рубашка и серый галстук были дешевле, чем у Берквадзе, но подобраны со знанием дела и идеально подходили друг к другу и к облику их владельца. Громов был спокоен, чертовски спокоен, и это не могло не действовать на собеседника эмиссара "Росэнергии". На его чиновника абсолютно не отражались эмоции, и эта невозмутимость уже начала раздражать Берквадзе, привыкшего, что при встрече с ним теряются даже губернаторы и министры, чувствующие сильного и опасного человека. И только этот проклятый Громов, несчастный выскочка, казалось, был расслаблен и не понимал, с кем имеет честь беседовать.

-- Итак, Максим Юрьевич, как видите, я выполнил ваши условия, - Берквадзе взглядом указал на пустой кабинет. - Наша беседа состоится наедине, никто не узнает ни одного слова. Все, что будет сказано здесь, останется в стенах этой комнаты навсегда.

-- Я рад, что вы приняли во внимание мою просьбу, - кивнул Максим. - Поверьте, такие меры предосторожности - вовсе не моя странная прихоть. Они в наших общих интересах, Гоги Зурабович.