Секториум - Ирина Ванка

— Готовь камеру, — распорядился неизвестный голос пожилого мужчины.

— Это хорошо, что зрительная компонента выключается, — предположил Вега.

— Надолго ли… — усомнился незнакомец. — Надо наблюдать.

— Дома тоже можно сидеть с закрытыми глазами, — намекнула я.

— У нее были суицидальные идей? — спросил незнакомец.

— Нет, — ответил шеф, словно знал меня с детства.

— Тем не менее, руки лучше связать.

— Что я сделала?

Все притихли.

— Как себя чувствуешь? — обратился ко мне шеф. — Как настроение? Что думаешь делать дальше?

— Что? Пора искать новую работу?

Незнакомец усмехнулся.

— Вега, — сказал он, — у меня там была газета… Да, вот эта. Возьми, прочти внизу объявление, где требуется библиотекарь. — Надо мной захрустела газетная бумага. Шеф подошел так близко, что его тоже можно было взять за пиджак. — Здесь, прочти… Устрой ее туда на полставки. Хорошее заведение. Милые девушки работают. Самое ее место.

— А в Хартию? — робко спросила я. — Больше не надо?

— Ты поселиться там надумала? — удивился незнакомец.

— Семен Семеныч считает, что с Хартией надо повременить, — объяснил шеф. — Пока не пройдет кризис адаптации.

— Нет! — заявила я. — Лучше в Хартию, чем к милым девушкам.

— Видишь, — возбудился Семен Семеныч, — у нее уже проявляется ассоциативная доминанта.

Они вышли в коридор, поспорить о моих перспективах, и плотно закрыли за собой дверь.

— Индер, — шепотом спросила я, — мне капут?

— Не знаю, — ответил Индер с присущим ему прямодушием. — Возможно.

— Меня депортируют, как Юстина?

— Не думаю.

— Но с Хартией можно проститься навсегда?

— Да, видимо, можно…

— За что?

Индер не знал, что ответить и тоже вышел из комнаты.

Что случилось, я поняла вскоре после того, как вновь обрела зрение. Неожиданный мир вдруг открылся мне. В этом мире не существовало ни формы, ни смысла. В нем не было ничего кроме хаоса, и хартианская грамота, плохо усвоенная в командировке, осталась моей единственной возможностью присутствовать в нем. «В сути есть три основы, — утверждала грамота, — дающие иллюзию бытия: в речи есть вдох, выдох и молчание; в образах — угол, линия, окружность; в ощущениях — боль, наслаждение и бесчувствие. Чередование этих основ творит мир из пустоты. Для тех, кто лишен зрения, он невидим; для тех, кто лишен слуха, — беззвучен. Для тех же, кто лишен естества, — нереален».

В эту философию легко вписывался Адам с ночными прогулками в образе полтергейста, туда же годились все прочие сумасшествия реального мира, в котором я не могла найти себе места. Меня не было видно в нем, словно это не я, а вспомогательная конструкция между хаосом и бытием, которая держится за оба берега, одинаково отторгающих ее. Сидя у бассейна с закрытыми глазами, я не могла слушать звуки воды. В каждой интонации всплеска мне чудились символы. Образы возникали из пустоты. Меня не покидало ощущение, что кто-то говорит со мной на незнакомом языке, а я не имею права жить как глухонемой зевака у края арены, потому что от того, как я пойму скрытую информацию этих образов, зависит восход солнца. Когда я открывала глаза и затыкала уши, тень вишневого дерева на стене являла мне графические символы того же странного языка, от понимания которых восход солнца зависел не в меньшей степени. Я не испытывала ничего кроме страха. Все усвоенные мною грамматические приемы работали вхолостую, формировали понятия, которых не существует в отмеренном мне участке Вселенной. Симметричные предметы казались прелюдией конца света. Словно мир, едва достигнув гармонии, решил запечатлеть себя в мертвых образах. Прямые углы и ровные плоскости создавали апокалиптическое совершенство, похожее на стены тюремных камер. Я уходила в сад, смотреть на воду, потом запирала себя в шкафу, потом опять уходила в сад. В этой Вселенной теперь не было для меня места, но и бежать из нее было некуда.

В троллейбусе я доехала до реки и встала у перил моста. Вода казалась гладкой и черной. Небо отражалось в ней и плыло по течению. Но, как только на бегущую воду ложилась тень облака, я снова закрывала глаза. Боялась посмотреть вверх. Облака, как буквы незнакомого алфавита, требовали внимания и прилежания. Только не было учителя, который прочел бы эту грамоту для меня по слогам. В городе меня пугало все. Я, как абориген в мегаполисе, не могла самостоятельно истолковать сигнал светофора и рисковала попасть под асфальтоукладчик. Я шла с толпой, словно дрейфовала по течению и отдыхала, когда чувствовала себя внутри ее безмозглого организма. Это было лучше, чем видеть человеческие глаза. Тысячи глаз. Миллионы слепых, бредущих без поводыря по минному полю.

На мосту ко мне неосторожно приблизился молодой человек:

— Вам плохо?

— Опять ты здесь! — возмутилась я, словно узнала его. Словно мы в прошлой жизни были знакомы. Молодой человек слегка попятился. — Сколько раз я говорила, не подходи к воде! Не смей приближаться! Ты хочешь умереть, как твой несчастный брат? Ты хочешь оставить одних жену и маленького сына? — молодой человек попятился уже не слегка, он, можно сказать, очень быстро побежал, оставив меня одну разбираться с загадкой: как я узнала, что утонул его брат? Впрочем, не исключено, что его брат был все еще жив, но проверять было поздно. Молодой человек быстро перемещался в сторону метро, и мне хватило сил его преследовать только до троллейбусной остановки. Все равно, откуда-то я узнала. Я была абсолютно уверенна, что этот тип рискует, разгуливая по мосту с чугунными перилами. Чтобы проверить свой экстрасенсорный дар, я приблизилась к другому мужчине, странному и дикому, словно отгороженному от меня забором. Источник «забора» я нашла сразу, обойдя вокруг мужчины. Мне повстречалась дама, вероятно, его жена, и я решила вести себя скромнее, чтобы не спугнуть его. Я напряглась, стараясь вспомнить тайные факты его биографии, но не вспомнила ничего, словно этот мужчина только что прилетел из космоса.

— Пойдем отсюда, — сказала дама, и в моей руке осталась пустота.

Оказывается, я держала ее благоверного за рукав. Они пошли, и я не имела морального права задерживать их. К остановке подполз грязный троллейбус, стал выдавливать из себя таких же грязных пассажиров, пассажиры впитывались в тротуар. Я тоже хотела нырнуть в поток, но каждый раз оказывалась одна на острове. Чем сильнее было мое стремление окунуться в жидкость, тем дальше отступал от меня океан, потому что все сущее имело понятие о самом себе, и только я, в отличие от сущего, никакого понятия о себе не имела.