Будут жить ! - Галина Гудкова

Тут Гусаков опять побежал к Борисову. Но на этот раз забирать свой рапорт обратно. А Нине Наумовне распорядился сделать скамеечку. Впоследствии Гусаков доверял Линскер не только ампутации, но и зашивание открытых пневмотороксов, рассечение гангренозных конечностей для последующего лечения...

* * *

От той же Дуси я узнала, что Михаил Осипович Гусаков и Женя Капустянская, хирург Милов и медсестра Саша Конькова стали супругами, что неразлучны, как прежде, гвардии лейтенант Толупенко и Машенька Коцина... Относительная "тишина" обороны, возможность видеть в окружающих не только исполнителей тех или иных функций, а обычных мужчин и женщин и, конечно же, могучие силы весны, теплый, томительный весенний воздух, разлитое в нем ожидание счастья, обещание чего-то нового не могли не влиять на людей, особенно на молодежь.

Я, например, заметила, что военфельдшер 1-го дивизиона Рита Максимюкова, как только появляется возможность, оказывается на огневых позициях 4-й батареи, а командир 4-й батареи старший лейтенант Ваня Горбатовский частенько привязывает коня возле медпункта 1-го дивизиона. Видела, что шепчутся о чем-то мои девчонки - Таня Конева и Нина Букина. Видела, что ищут их общества многие офицеры и бойцы полка.

Отчего-то за Нину я была спокойнее, чем за Таню: Нина держалась с мужчинами строже, замкнутей, а Таня готова была смеяться и шутить со всеми. Беспокоилась я за Коневу, но жизнь всегда озадачит: встревожила меня Нина.

Как-то вечером, улучив минутку, когда мы были одни, девочка сказала, что хочет поговорить. Опущенные глаза и беспокойные пальцы не оставляли сомнений в том, о чем пойдет речь. А я вовсе не считала себя годной для роли наперсницы или советчицы, хотя в глазах восемнадцатилетних девчонок я, двадцатисемилетняя, потерявшая мужа, имеющая ребенка, была, наверное, кем-то вроде старшей сестры, если не старой тетки.

Начать Нине оказалось трудно. Наконец выяснилось. Полюбила солдата из нашего полка, он ее - тоже. Что же теперь делать?

- Он жениться на мне хочет... - говорила Нина. - А я не даю пока согласия. Сегодня живы, а завтра... Верно? Но, может быть, нехорошо так думать? Вроде торгуюсь: останешься жив, буду любить, а не останешься, не буду? Разве так можно?

Я молчала, не зная, как отвечать. Девушка поникла, опустила узкие плечики, вычерчивая прутиком круги на земле.

- А если это единственная настоящая любовь? - жарким шепотом вдруг опросила она. - Жизнь оборвется, а я так ничего и не узнаю?

Теперь голубые глаза смотрели на меня требовательно: они жаждали от старшего человека сочувствия и дельного ответа. А может быть, и благословения?

Я нерешительно заговорила о том, что настоящую любовь нужно беречь, что дается она только раз...

- Но подумай и о другом, - уже твердо сказала я. - О том, как тяжело терять любимого человека. Я это испытала. Мука невыносимая! То видятся картины первых встреч, то представляешь его гибель... А сердце уже ни к кому не лежит. Нина, я не имею права советовать. Вдруг с твоим избранником случится беда?

Нина отозвалась не сразу. Потом словно уронила:

- Беда скорее со мной случится.

Я обняла ее за плечи:

- Вот еще, скажешь... Да мы вместе в Берлин войдем! Выше нос!

Нина подняла лицо с веснушчатым носиком. Улыбка ее была и печальной, и благодарной, и смущенной:

- Только не беспокойтесь за меня! Я глупостей не наделаю.

- А я и не беспокоюсь, - шепнула я. - Всегда тебя умницей считала. Знаю: все у тебя будет хорошо.

Вскоре Нина попросила перевести ее в другую часть. Причина ее просьбы была ясна. Я поговорила с гвардии майором Ресенчуком, и Нину направили в 222-й гвардейский стрелковый полк.

* * *

В конце мая зачитали приказ: немедленно приступить к дальнейшему укреплению обороны по Северскому Донцу. От дивизии требовали сделать рубежи неприступными. Выполнение приказа контролировали представителя штаба армии. В десятых числах июня прибыла комиссия из штаба фронта.

Изменился, стал суровее тон армейской печати. Изменился и характер газетных материалов: теперь писали об опыте строительства укреплений, о минерах, о бронебойщиках, об артиллеристах - мастерах уничтожения танков. Батареи нашего полка все чаще работали, прикрывая действия полковых и дивизионных разведок.

Майор Ресенчук, побывав на медпункте, распорядился выкопать два новых глубоких укрытия для раненых, сделать перекрытия в три наката, надежно их замаскировать.

- Неужели ожидается наступление врага? - ляпнула я.

Ресенчук не стал отчитывать меня за неуместное любопытство, лишь прищурился:

- Медиков даже война перевоспитать не может.

По отношению ко мне командир полка, безусловно, был прав. Я по-прежнему попадала впросак, забывая элементарные требования уставов и неписаные правила армейской жизни. Кстати, вскоре после разговора с Ресенчуком случилась более неприятная история. Она произошла после проверки санитарного состояния наблюдательного пункта 3-го дивизиона.

* * *

Находился НП на переднем крае, на западной стороне деревни Приютовки. Мы с Таней и санитаром Широких закончили работу поздно ночью и решили не возвращаться домой, а заночевать где-нибудь поблизости.

Но где? Крохотная землянка наблюдательного пункта вместить нас не могла, бродить же по переднему краю в поисках блиндажей стрелковых рот не полагалось. Хорошо бы отыскать пустую хату! Но к лету сорок третьего года в деревнях по Северскому Донцу целых хат не оставалось - все были разбиты бомбами или снарядами, сожжены... Кроме одной-единственной, торчавшей в центре Приютовки.

Стояла она без оконных рам, без крыши, растащенной на землянки, среди воронок от мин и снарядов, посеченная осколками. Стояла, словно обезумевшее от горя ущество, которому ничто на свете уже не страшно. Не в эту же хату было забираться!

- А почему бы и не забраться, товарищ военврач? - почесал в затылке Широких. - Думаете, зазря она целая стоит? Немец же ее верняком за ориентир держит. Поверьте слову! Да и не станет фриц ночью по ней долбить.

Доводы Широких показались разумными. К тому же до хаты было рукой подать...

При свете луны мы обследовали ее, нашли комнату с дверью, запиравшейся на засов, выгребли мусор и, донельзя усталые, расположились на ночлег. Едва закрыв глаза, я провалилась в сон.

Дверь сотрясалась от ударов... Незнакомый властный голос требовал:

- Немедленно открывайте, иначе вышибем!

Я открыла. В комнатку решительно втиснулись несколько человек в фуражках и плащ-палатках. Первый, направив мне в лицо луч ручного фонарика, резко спросил:

- Кто такая? Почему здесь? Где охрана?