Люблю только тебя - Наталья Калинина

Синтия разболтала это по телефону всем бывшим подружкам. А поскольку на Юге все еще пышно цвела консервативно-ханжеская мораль времен гражданской войны, пришлось в спешном порядке сматываться в северо-западном направлении.

Но в Беверли-Хиллз Синтия внезапно захандрила и совершенно отбилась от рук. Плюс ко всему там, как и в Нью-Йорке, царили богемно-космополитические нравы, примириться с которыми Луиза никак не могла и не хотела. Когда Синтия угнала «роллс-ройс» известного итальянского режиссера, снимавшего в Голливуде свой очередной шедевр, и вылезла из машины на бульваре Сансет совершенно голая в сопровождении негра в набедренной повязке, которую сдернула с него на виду у всех, пришлось в очередной раз поменять место жительства.

В Европу Синтия отказалась ехать наотрез. Африка отпадала сама собой – там слишком много черных. Что касается Австралии с Океанией и Южной Америки, тут Луиза проявила непреклонность: москиты, лихорадка, туземцы, тайфуны и так далее. Синтия предложила поехать в Россию.

Неожиданно для себя Луиза согласилась.

…В Москве стояли трескучие морозы. В их отеле, на счастье, было более чем прохладно, и Синтия ходила в ресторан в короткой шубе из черно-бурой лисицы, которую надевала прямо на голое тело, и в высоких замшевых сапогах. На нее обращали восхищенное внимание русские – обслуга отеля, официанты ресторана, молоденькие смазливые девушки, вечно кого-то ждавшие в вестибюле. Через несколько дней, к изумлению Луизы, появились «двойники» – девушки в лисьих жакетах и высоких замшевых сапогах. В отличие от Синтии они носили прозрачные колготки и длинные свитера телесного цвета с декольте чуть ли не до пупка.

Луизе очень понравилась восприимчивость русских к веяниям американской моды вкупе с их находчивостью.

Морозы как будто остудили сексуальные порывы Синтии, и Луиза позволила себе перевести дух. Тем более, эти странные русские были так гостеприимны и так снисходительны к иностранцам.

В буфете Большого театра, который Луиза решила почтить своим присутствием, к ним за столик подсел немолодой мужчина. Он довольно бойко говорил по-английски, но его «прононс» коробил чуткое Луизино ухо. Он представился как великий русский поэт, сказал, что его стихи читают во всем мире (Луиза их, разумеется, не читала), что он неоднократно выступал в Америке и даже был приглашен в Белый дом (Луиза этому не поверила), что…

Поэт говорил и говорил, переводя свои тускло-желтые глаза с одной женщины на другую. Наконец обратился к отрешенно сидящей Синтии:

– Вы напоминаете мне молодую Ахматову. Это наша великая поэтесса, гордость нации. Она была, как и вы, неприступна и всегда погружена в себя. Я и раньше считал, что русские и американцы родственные народы. После спектакля приглашаю вас к себе на дачу.

На поэте был довольно приличный костюм современного покроя и отличные ботинки из натуральной кожи. Луиза кивнула в знак согласия. Синтия зарылась подбородком в воротник своего неизменного мехового жакета.

У поэта было трудновыговариваемое имя, и Луиза сказала, что будет звать его Бобом. Они долго ехали в его машине среди снегов и тусклого мерцания фонарей. В небольшом, но довольно уютном и вполне современно обставленном доме Боба было жарко, и Луиза поначалу испугалась, что Синтия разденется. Но дочь все с таким же отрешенно-загадочным видом куталась в свой меховой жакет и не отрываясь глядела в расписанное морозом окно.

Потом они – Луиза и Боб – пили «са-мо-гон», закусывая шоколадными конфетами и пряниками. Дальше у нее в голове все сместилось, и она, протрезвев, так и не могла восстановить последовательность событий. Всему виной, разумеется, был этот экзотический напиток. Как справедливо заметил Боб, его действие на организм человека непредсказуемо, а поскольку русские этот напиток обожают, их поступки тоже непредсказуемы с точки зрения цивилизованного, то есть западного, человека.

Короче, Луиза помнит, как они с Бобом бегали друг за другом нагишом по дому и даже выскакивали во двор, где был маленький бревенчатый домик. Там Боб стегал Луизу по спине и заднице большим веником. Она тоже его стегала, но он предпочитал лежать в это время на спине и все просил ее бить по низу живота к гениталиям. Потом (а возможно, это было сначала) Боб сидел голый в кресле у камина и читал свои стихи, обращаясь к Синтии, все так же укутанной в меховой жакет. Еще Луиза помнит, что пыталась сорвать с дочери этот жакет и похвалиться перед Бобом ее роскошным телом, но Синтия молча отпихнула ее, больно ударив в живот сапогом.

Нет, они не занимались с Бобом любовью – уж что-что, а это Луиза бы точно запомнила: у нее уже несколько месяцев никого не было, если не считать, разумеется, Теренса с его членом, напоминающим детскую соску. (Это сравнение, помнится, очень понравилось Бобу, и он сказал, что непременно использует его в своей новой – автобиографической – книге.) Боб сказал, что у него кончились презервативы, а без них он остерегается иметь «сексуальный контакт» с американками, ибо считает Америку родиной СПИДа. Девочек для траханья, сказал Боб, навалом и в России.

Луиза попыталась его изнасиловать, но из этой затеи ничего не вышло – он взобрался на массивный шкаф и читал оттуда свои стихи, которые построчно переводил на английский.

Они уехали в Москву лишь к вечеру следующего дня. Луизе с большим трудом удалось уговорить дочь сесть в машину – последние пять часов Синтия стояла на коленях на полу холодной веранды, задумчиво положив подбородок на подоконник, и соскребала ногтями лед со стекол.

– Я посвящу вам стихи, – пообещал Боб Синтии, которая полулежала на переднем сиденье его «волги»-пикапа и не отрываясь смотрела вперед. – Я их уже написал сегодня утром. – Когда Боб мог это сделать, Луиза так и не поняла – насколько она помнила, они до полудня спали валетом на неудобной узкой кровати с низкими деревянными спинками, и у Боба дурно пахло от ног. – Осталось только отвезти в редакцию газеты. Я посвящаю их всем американкам, ибо вижу вас квинтэссенцию женского начала, от библейской Евы и до современниц. Вы – американская Татьяна Ларина, увиденная глазами русского поэта-космополита, обретшего второе дыхание благодаря перестройке и гласности. Я назову его «Девушка из страны Вирджиния».[20] Просто до гениальности. – Он обернулся к Луизе. – Если бы я не был женат, я стоял бы сейчас на коленях в снегу и просил у вас руки вашей… младшей сестры.

Вечером Боб повез Луизу на какой-то фуршет. Синтия осталась в отеле: Боб договорился с неизвестным фотокорреспондентом, чтобы тот поснимал ее для какого-то журнала.