Детектив с Лысой Горы - Александр Прокопович

Трудно сказать, на что рассчитывала обманутая барышня, – скорее всего ни на что. Зато господин Козырев решил, что всякие там газеты не смогут стать на его пути к состоянию Глеба Темного, которое рано или поздно должно перейти к единственной дочери Кристине и ее не такой уж и сильной половине… Козырев подал прошение в Коронный суд. В прошении он обвинил газету – вместе с Аллой – в клевете и просил обелить свое честное (и, что особенно плохо) дворянское имя. Корона наша имела странную традицию поддерживать дворянство. А так как доказать тот факт, что Аллочка говорит правду, а Козырев врет, мог бы разве что маленький Козырев, какового Аллочка не удосужилась вовремя явить миру, то шансов у издателей не было почти никаких. Я не стал расстраивать Адама и Полину дополнительно: они-то полагали, что их могут заставить всего лишь заплатить много денег. Однако Корона никогда не считала лишение денег серьезным наказанием. В конце концов, деньги можно снова заработать, поэтому, думаю, если суд примет сторону Козырева то как минимум, один из издателей (и в обязательном порядке Аллочка Сенина) поступят в распоряжение палача. Нынешний монарх обожает подобное лечить подобным, потому Аллочке, скорее всего, отрежут язык, а Адаму, надо полагать, руки. Впрочем, кто знает, быть может, Коронный суд решит, что всему виной голова – и тогда за руки и язык можно не волноваться. Что касается денег, то и про них наша власть не забывает. Если не считать налогов, самым серьезным каналом пополнения казны являются как раз Коронные суды. У кого-то деньги заберут точно. Притом – все. Козырев знал, куда обращаться.

И вот эти в недалеком будущем нищие и, вполне возможно, инвалиды – Полина и Адам – хотели от меня одного: чтобы я нашел доказательство измены Козырева.

Что может быть проще? Особенно с учетом того, что Аллочка не нашла у себя ничего, что могло бы доказать ее связь с Козыревым, ну а он, если что и хранил, то, прекрасно зная нравы двора, давно уничтожил.

– Сколько?

Ну? Что за люди? Я еще за дело не взялся, а они уже деньги предлагают

– Адам, если быть абсолютно честным, я не уверен, что у тебя в ближайшее время такая сумма накопится даже теоретически…

– Ты так много берешь?

– Нет, просто если я не справлюсь, то к тому моменту, как я закончу, у тебя, скорее всего, вообще мало что останется… Просить все деньги вперед тоже как-то неприлично, так что не знаю… Видишь, дело еще не началось, а у нас уже столько нюансов возникает. Я так думаю – может и не браться вовсе?

– Алекс! – закричали они красиво на два голоса. Мощный баритон Адама великолепно сочетался с сопрано Полины – так бы и слушал этот вопль гармонии мужского и женского начал.

Кажется, наконец-то пробило: в последнем крике Адама я явно различал нотки голоса человека, который почти победил голоса бизнесмена и издателя…

– Я попробую вам помочь. Если получится – с вас причитается, если нет – вы не будете проклинать мое имя попав в руки палача, идет?

– Палача?!

– У меня плохая дикция? – Я давно заметил, что есть слова, которые люди предпочитают не слышать.

– Ты упомянул палача… – Адам, наверное, все никак не мог привыкнуть, что события, которые он привык описывать, могут происходить и с ним. С другой стороны, если вспомнить, как и откуда он к нам попал – его не заподозришь в излишней пугливости.

– Обычно палач присутствует на судебном заседании, и приговор приводится в исполнение сразу после его вынесения. Монарх считает, что это проявление милосердия по отношению к осужденным – чтобы не мучились.

– Зря ты, Алекс, отдал плащ ведьмам, он был бы сейчас как никогда кстати.

(Будто у меня был выбор….)

– Думаю, если наш монарх захочет вас найти, ведьмы вас вытащат – с плащом или нет. Поверьте мне, Адам, Лысая Гора и Корона мало в чём ладят, но что касается поиска сбежавших преступников – здесь они всегда находят полное взаимопонимание.

Глава четвертая

Полезный труп

Главная прелесть военного мундира: как только вы его надеваете, низкий обман превращается в военную хитрость

Видел я дворцы, которые уступали размерами и роскошью скромному дому господина Козырева. Либо я недооценил любовь Глеба Темного к своей дочери, либо капиталы Темного были не единственным источником доходов образцового дворянина.

Ганс и Данила, сопровождавшие меня, изо всех сил пытались сохранить вид утомленных службой гвардейцев, которым давным-давно уже «всё всё равно». Кажется, им это удавалось лучше чем мне. Впрочем, лейтенант гвардии имеет право быть нервным, флегматичным, да, собственно каким угодно – работа у него такая. Встречал нас господин Козырев лично, если не считать двух головорезов, которые с большим трудом заставили створки гигантской двери сдвинуться с места. Кажется, за то же время можно было просто разобрать кусок стены. Для чего, интересно, нужны такие двери, которые ни открыть, неи закрыть.

– Господин Козырев?

– Он самый, чем обязан?

Я хотел бы посмотреть на этот кивок еще несколько раз, желательно еще замерить точный угол наклона, и хронометрировать, сколько секунд он подождал, прежде тем склонил голову. Образец, черт, побери!

– Лейтенант гвардии Каховский. Мне нужна ваша помощь. Убита Алла Сенина, и я прошу вас принять участие в опознании тела…

(Я не упомянул, что я лейтенант в отставке. Надеюсь, это будет прощено.)

– Ее убили? А почему именно я должен принимать участие в опознании? Я же не родственник, не… – Ну да, в этом месте стоило замолкнуть: кем приходится Козырев гражданке Сениной, еще только предстоит выяснить.

– Господин Козырев, я вынужден настаивать, чтобы вы проехали с нами: таков приказ, который я намерен непременно выполнить. – Всегда полезно намекнуть на кого-то невидимого и здесь не присутствующего – обычно воображение работает лучше в сторону самоустрашения. Почти вся работа спецслужб построена на этом нехитром приеме.

– Я могу переодеться? – Козырев критически глянул в зеркало на свой идеально сидящий костюм – и слегка поправил манжеты. Если бы альпийские снега их увидели – растаяли бы от зависти… Конечно, теоретически я мог бы дать столь блестящему джентльмену переодеться, если бы не проблема скорости. В нашем деле промедление смерти подобно. Козыреву было отказано.

Экипаж я взял у Алехина: две стрелы на фоне короны, изображенные на дверцах, убедительно свидетельствовали, кто мы, и значительно увеличивали скорость передвижения по городу. Мы бы добрались еще быстрее, если бы по Прорезной можно было ехать, но увы – лишь люди способны ежедневно рисковать своим здоровьем, осиливая девяностоградусный наклон улицы под названием Прорезная. С другой стороны, к моменту входа в наше скромное жилище белоснежные манжеты Козырева перестали быть таковыми. Не знаю, почему, но мне это доставило удовольствие. Если бы мне удалось уговорить господина Безупречность еще пару часов погулять по городу, быть может, я перестал бы смотреться на его фоне чучелом, сбежавшим с давно заброшенного огорода…

По случаю визита нашего дорогого гостя и по доброй воле хозяйки моего дома Алисы столовая была превращена в анатомичку. Частично обнаженное тело девушки весьма живописно расположилось на роскошном дубовом столе. Мне стоило труда задрапировать тело девушки таким образом, чтобы открытым осталось то, что обычно скрыто, а закрытым оказалось то, что как правило выставляется напоказ.

Ганс занял место у дверей, Данила держался слегка впереди Козырева, я справа.

– Господин Козырев, вы обвиняетесь в убийстве Аллы Сениной. Узнаете ли вы ее? – Обвинение в убийстве это серьезно и обычно бьет без промаха.

– Вы же говорили, что я нужен для опознания! Лейтенант, неужели я похож на человека, который способен на убийство?!

– Мой опыт подсказывает, что убийцы вообще редко похожи на убийц. Если бы все было так просто, их бы отдавали палачу прямо после родов…

– Господин Козырев, сосредоточьтесь! Вы узнаете Аллу Сенину? Об убийстве мы с вами поговорим позже…

– Я не убивал, лейтенант! Вы вообще понимаете, с кем имеете дело?! Я ухожу…

Данила вытащил меч. Всё, Козырев снова был годен к сотрудничеству

– Пожалуйста, присмотритесь, это действительно важно! Козырев был готов приступить к опознанию. И сотрудничать – во всяком случае до тех пор, пока Данила не спрячет свой меч в ножны. Он сделал шаг к столу, потом другой, прищурил глаза… Вот что-то его заставило расслабиться – или мне только показалось? Нет, сначала робкая, а затем великолепная – при том ехиднейшая – светская улыбка преобразила его лицо; он обернулся к нам, а затем, вероятно, решив обставить свой триумф наиболее эффектным способом, решительно шагнул к столу. Еще один его шаг в том же направлении не входил в мои планы, и Данила знал об этом. Козыреву пришлось остановиться в метре от стола. Теперь к дивному коктейлю из злорадства и облегчения добавился острейший ингредиент – гнев дворянина: