Откровения немецкого истребителя танков. Танковый стрелок - Клаус Штикельмайер

Не все мои раны в Альтенбурге хорошо заживали. Например, рана в бедре заживала медленно. На другом этаже госпитального здания была медсестра, славившаяся тем, что хорошо умела перевязывать раны. Повязки, наложенные этой леди, не подмокали, и парни отовсюду сходились к ней на перевязку, пока их не разгоняли по своим этажам.

Официальные бумаги, адресованные медику 25-го танкового полка в Бамберге, выданные мне для личной доставки, гласят: я был выписан из альтенбургского госпиталя 10 апреля 1945 года, с предоставлением двухнедельного отпуска.

В одном из документов, датированном 10 апреля, есть такое предложение: «F. wird heute als k.v. [kriegsverwendungsfahig] zu seiner Ersatzeinheit entlassen» («[обер-ефрейтор] Т[изен] сегодня выписывается в часть пополнения личного состава как годный к службе в военное время»), также там говорится: «Verwundetenabzeichen in Schwarz wurde verliehen». («Выдан черный знак о ранении».)

Я ушел из госпиталя пешком, пошел на станцию и часами и днями стоял в поездах, идущих на запад. Лежачие дни миновали. И все же жизнь в британской зоне оккупации будет куда лучше, чем где-либо рядом с Советами.

Выехав из Альтенбурга, наш поезд ехал не более часа, пока не остановился у деревушки, где что-то стряслось. Я не забуду то, что увидел там через вагонное окно. Перед еще дымящимися развалинами дома, явно после бомбежки, стояла с непокрытой головой одинокая женщина лет сорока. Всплескивая руками от отчаяния, она олицетворяла жену и мать, чья семья либо погибла под развалинами, либо была где-то далеко. Я вспоминаю, как ее глаза выражали ужас войны. Их вид олицетворял сотни других в тех частях Германии, которые я медленно проезжал на поезде меньше чем за месяц до окончания войны.

Вскоре мне уже не нужно было докладывать о себе в Бамберге, который лежал теперь в американской зоне.

Глава 17

Как выжить в послевоенной Германии

К концу войны я жил в британской зоне — в Вильгельмсхафене, если быть точным, — и искал подходящую работу. Я никому не сдавался. Я не был пленным. Меня не допрашивали. Я не посещал лекции по денацификации.

Первую работу — устным и письменным переводчиком — сразу после окончания войны можно считать продолжением моей военной службы, потому что я еще носил форму, но со снятыми с кителя и кепи знаками различия.

Позвольте рассказать вам о месте, где я тогда работал, и некоторых тамошних сотрудниках.

Действующий с разрешения Ройял Нэви, старший офицер военно-морского флота Германии (Вильгельмсхафен), или сокращенно SGNO (W), располагался на стоящем вдоль причала в Висбадене «Танганьике», бывшем африканском пароходе, который после бомбежки встал килем на дно гавани, но, с незначительным креном на правый борт, сохранил над водой верхние палубы.

Большие комнаты тех нетронутых палуб служили кабинетами сотрудников SGNO (SW), состоявшего из примерно трех дюжин специалистов, большая часть которых, до того как их страна сдалась, служили в Кригсмарине.

Многие из парней в синей форме на «Танганьике» были радистами, которые с помощью еще работавших морских радиостанций в Сенгвардене, расположенном в восьми километрах на северо-запад от Вильгельмсхафена, и мощных антенн на берегу Северного моря в Норддейхе, в 59 км западнее Сенгвардена, поддерживали связь с SGNO (W), например с немецкими субмаринами, еще пребывавшими где-то в Мировом океане.

Для такой работы эти радисты часто использовали дозволенные руководством Ройял Нэви коды, принятые в Кригсмарине, такие, как Quatsch-труппы. Quatsch означает «бессмыслица», но Q-группы состояли из коротких сигналов, созданных для того, чтобы затруднить пеленгацию. Каждая такая группа состояла из Q, за которой следовали другие буквы немецкого алфавита.

Эти люди, все коротковолновики-любители, были рады показать посетителям их огромной комнаты короткое запаздывание их радиосигнала, обогнувшего земной шар. А также каждый мог быстро опознать личный почерк любого радиста, немецкого и не только, связывавшегося с ними в SGNO (W) азбукой Морзе.

Каюты «Танганьики» были домом для сотрудников. В некоторых таких квартирах радисты, любители развлечений, развлекались такими способами, как очень пристальное изучение пламени, возникшего от воспламенения метана, содержавшегося в пердеже своих приятелей, свободных от вахты.

Однажды я, в форме, пришел в нашу квартиру в Феддервардергродене и застал там отца. Никогда раньше и никогда позже я не видел, чтобы он столько улыбался, как в тот день.

Ближе к концу войны Советы захватили его в плен, с многими другими, в провинции Мекленбург, рядом с тем, что было частью Восточного фронта. Они, однако, отпустили самых старых и самых молодых пленных по домам. Неслыханное дело для Советов. Один молодой пленный, которого отец знал, был родом из Бремена; Шаумлеффель была его фамилия.

Перед тем как быть захваченным в плен, отец сторожил нескольких русских пленных. У него был трудный выбор — позволить взять себя в плен или выдать себя за русского пленного. Некоторые пленные, как он сказал, предложили ему что-то вроде «пошли с нами, ты же наш». Пойди он с русскими, для него все кончилось бы плохо. Советы не всегда по-доброму относились к своим репатриантам.

Конечно, отца допрашивали. Ключ зажигания, который он где-то подобрал и носил в кармане брюк, был предметом многих вопросов. Какого высокого чина он возит? Он смог скрыть, что понимает, о чем те говорят между собой на русском языке. В любом случае он ушел от них и пошел в Вильгельмсхафен. Как же он был счастлив меня видеть!

Оскар погиб в Бельгии, у Хуффалице, прошлой зимой; его убили с низколетящего самолета союзников.

Британцы открыли в своей зоне Германии центры демобилизации; скинуть форму, на которую везде смотрели с презрением, казалось мне хорошей идеей. Так что я уволился из штата SGNO (W) и получил бесплатную комнату и питание в огромных казармах флота в Эбкериге, недалеко от Мариензиля на юге города, где на большой площади расположились флотские артиллерийско-технические склады. Меня демобилизовали британцы — 24 октября 1945 года, в Виттмундхафене.

Затем я работал переводчиком в американской команде регистрации захоронений, которая на реквизированном мясном заводике, используемом как морг, занималась эксгумацией и затем опознанием тел американцев, большая часть которых погибла в районе Вильгельмсхафена или в прилегающих районах Северного моря.

Я все еще вижу полуразложившиеся тела и еще помню истории о некоторых из них, рассказанные разными гражданскими. Например, крестьянин показал на своем болотистом поле заполненную водой яму шириной с люк. Эту яму, сказал он, проделал ногами в земле американский летчик, у которого не раскрылся парашют. Его могила была на ближайшем церковном дворе. Все мертвые американцы в конце концов перевозились на военное кладбище в Бельгии.

Штаб-квартира команды регистрации захоронений располагалась в центре Йефера. Поскольку команда действовала в обширном районе, мне не составляло проблемы набить джип солдатами США для того, чтобы объехать северную округу Йефера и заехать в Карлсек. Конечно, это была эра послевоенной денацификации, и обычно властная фрау Ибен, которая полдюжины лет назад была такого плохого мнения о моем немецком, казалось, вот-вот получит сердечный приступ от вида американцев на своем пороге, да еще в моей компании. Теперь здесь не кичились превосходством над мальчиком, который когда-то был Ибеновым «американцем».

После того как команда закончила работу, я легко нашел работу, которая совмещала работу почтового курьера и переводчика в Kreis (районном) штабе британской части контрольной комиссии по Германии в городке Фарел, в 20 км от Вильгельмсхафена, на берегу одноименной бухты Северного моря.

Как почтовому курьеру, мне пришлось побегать. С утра на британскую военную почту в Ольденбурге, потом обратно в Фарел, потом в такие места, как Йефер и Вильгельмсхафен. К тому времени британцы создали в Вильгельмсхафене школу-интернат, в казармах бывшей базы подводных лодок по другую сторону высокой кирпичной стены с одного конца Казерненштрассе; она называлась «школа принца Руперта».

Несмотря на мое бедственное положение после войны — канадское правительство препятствовало моему возвращению в Канаду, — Фарел оказался для меня необычно удачным местом. Вечером 27 марта 1947 года на коммутаторе управления Контрольной комиссии двое работавших на нем парней и я встретили трех телефонисток с коммутатора германской почтовой службы в Фареле. Три девушки пришли, чтобы увидеть место, в которое было столько звонков, проходивших через их коммутатор. Во время этого визита я и познакомился с красивой голубоглазой Хельгой Кристиной Марианной Майер, 19-летней уроженкой Фарела.

В 1947 году вся Западная Германия представляла собой огромный черный рынок, на котором я выступал довольно скромно, — в основном благодаря тому, что передвижной характер работы в ККГ способствовал торговле.