Солнечная Сторона - Сергей Эс

— Ну, так о чем же это говорит? — спросил Никола, резко снизив тон и в упор посмотрев на сына.

Тот, насупившись, молчал. Муть десятилетий с маячившим в ней призраком невидимо клубилась над ним.

— Либо о том, — ответил на свой вопрос Никола, — что в стране одни олухи да дураки жили, либо, — взгляд Николы отвердел, — о том, что не жили люди во всеобщем страхе. Они спокойно друг другу все рассказывали, они писали, не боясь, письма, гэбисты не ходили и не стучали везде и всюду. Не стояла перед ними задача накидывать всюду колки, раз уж они не воспользовались тем, что оказалось у них прямо в руках, — дневником Солженицына.

— Но шестьдесят миллионов — это же факт! — резко вскинувшись, возразил сын.

— Шестьд… — Никола задохнулся от возмущения, — Да, такую цифру никто и никогда не просчитывал. Подсчитать ее могли только сами органы, а они называют не шестьдесят, а три миллиона!

— Врут! Солженицын пишет о шестидесяти…

Висящий в воздухе призрак обрел конкретные очертания. Он стал похож на старика с маленькими глазами и длинной, но редкой бородой…

— Ну, во-первых, — мотнув головой, ответил Никола, — он не мог знать не то что точную, но даже приблизительную цифру. Ну, сам прикинь мозгами! Откуда бы он ее знал? Точно пересчитать он мог только сокамерников. А во-вторых, если бы было шестьдесят, то он, как житель того времени, не мог не заметить, что в Сибирь и на Соловки отправляется каждый третий его сосед со всей своей семьей, что города катастрофически пустеют, представь себе: в нашей девятиэтажке три этажа «освободились» бы, и тогда он точно не писал бы никакие дневники, и н-и-к-т-о н-и-ч-е-г-о ему бы не рассказывал…

Никола резко замолчал. Ничего не отвечал ему и сын.

За окном уже была полная ночь. Жена в соседней комнате не ложилась спать. Дожидаясь их, она смотрела телевизор. Редкие окна светились в доме напротив. Ночной двор был пуст… если не считать одного человека, сидевшего на скамейке и всматривающегося в светящиеся окна.

Однако, стоп, стоп, стоп…

Здесь на правах автора я хочу вмешаться. Вижу, вижу, да-да вижу твое изумление читатель: какая же это фантастика!?

Да и сам я себе удивляюсь. К чему все это, и как это могло попасть сюда?!

Но, однако, все это попало в повесть исключительно потому, что все это реально происходило в действительности. Именно реально. Ведь никакой фантаст не будет хорошим фантастом, если он не будет опираться в своих произведениях на те или иные неумолимые реальности. Так давайте будем реалистами — в любой беседе оппонентов, как только речь заходит о советских временах, сразу вызволяется на свет тема тридцатых годов. Едва один из оппонентов начинает вспоминать о социализме что-нибудь хорошее, как оппонент ему замечает: «А как же гулаг?». Едва на мои страницы попала история о работающей лаборатории и советском червонце, как буквально на ее плечах в повествование ворвалась уже прочитанная вами полемика. Считайте, что так произошло против воли автора, ибо в нашей сегодняшней жизни такие споры происходят постоянно. Будто все советские годы были сплошными годами тридцатых. Увы-увы-увы! Удивительно только, что противники Советов не вспоминают другой пример: церковь — высокая и нравственная церковь — тоже прошла через период жуткой инквизиции и гонений за инакомыслие, причем куда более жестоких. Даже термины, которые берутся для характеристики тридцатых годов, родились именно во времена церковного мракобесия. Однако ни у кого сегодня не возникает мысли разогнать и запретить ее за это. Почему, говоря о «преступлениях коммунистического режима», не вспоминают о Хиросиме и Нагасаки? Только одна из этих бомбардировок перехлестывает по своему чудовищному цинизму все сталинские годы. Там хоть была борьба, а здесь — просто колоссальное убийство беззащитных людей. Даже если принять изуверскую версию о необходимости таких бомбардировок для ускорения окончания войны, то все равно спрашивается, почему этих бомбардировок было две? Чтобы сломить японцев, достаточно было бы одной, причем, не в густонаселенном городе, а где-нибудь в поле, в месте скопления войск. Зачем нужна была вторая бомбардировка?…

Эх! Не хотелось бы, конечно, писать о таком! Мне бы сейчас отвлечься от такой реальности и писать не том, как Никола спорил со своим сыном, а в духе совсем другой, развивающейся в те годы жизни, той, что поднималась из руин, в добрых традициях фантастов тех времен — помните, как писали Ефремов, Беляев, Кир Булычев, Стругацкие? — писать о полетах и открытиях, о высоких мечтах и о загадочных мирах, о звездных туманностях и о взлетах человеческого разума… Ну или, если уж не замахиваться на корифеев, а скромно приземлиться к нашему сюжету, хотя бы о том человеке, который сейчас сидел в ночном дворе под окном Николы и его сына…

В общем-то, я, конечно, неспроста второй раз упомянул об этом человеке. Ибо сидел у них под окнами… Артем. Хотя, впрочем, здесь я не совсем точен. Двор Николы на самом деле был пуст и… не пуст одновременно.

Артем сидел в нем, но был от него далеко, очень далеко, неизмеримо далеко…

Артем-Артем! Неспокойная душа. Его ноги привели его во двор, где он когда-то мельком увидел ту самую рыжую девчушку, которая сегодня встретилась ему в парке. В первый момент он даже не думал об этом. Он просто завернул сюда бесцельно гуляя, и все… Дальше он не смог ступить ни шагу. Рыжая девчушка всплыла в его памяти. Этот двор напомнил о ней, точнее, о мимолетной встрече, которая когда-то с ней здесь произошла.

Артем опустился на скамейку. Он понял, почему он здесь оказался. Ему надо, очень надо увидеть эту рыжую девчушку. Вряд ли он сейчас мог бы объяснить, зачем ему это нужно было. Перед ним стояли золотистые лучики в ее глазах. Они играли в ночной темноте, и оттого где-то очень-очень глубоко в его груди разгорался огонек необъяснимого щемящего чувства. Ему надо было, очень надо было понять, откуда у нее эти лучики…

Эх! Писать бы сейчас об этом!

Но над двором, в котором сейчас сидел Артем, как и над всем миром, нависла темная ночь.

Артем не ошибся двором, но сидел он все-таки не здесь, а в другом мире. А этот мир был миром того незримого призрака, который сейчас витал над нешуточной схваткой Николы и его сына. Мне надо возвращаться к ним. Я ведь пишу фантастику, а этот мир седого призрака — и есть самая настоящая фантастика.

Хотелось бы еще немного задержаться с Артемом, но я не могу бросить Николу, его сына и ту книжку, которая сейчас лежала между ними и которая разделяла их непреодолимой границей. Это может показаться странным, но ваш покорный слуга считает эту книжку тоже фантастикой, даже талантливой фантастикой — произведением того же ряда, что и, например, роман Оруэлла «1984». Ведь если бы мир реально был бы, не дай бог, именно таким, если бы все, в этой книге описанное, было бы сущей правдой, мрачной, зловещей и неотвратимой реальностью, то этот черный мир рухнул бы от первого же шального выстрела немецкой пушки в далеком сорок первом году. И потому автор счел вполне возможным вложить в канву своего повествования упоминание о том романе. Ибо это позволила ему сделать схожесть жанров…

Конечно, на этот счет могут быть разные мнения, но нередко фантастика скрывается именно под маской реальности, а если фантастика завуалирована под реальность очень и очень талантливо, настолько талантливо, что даже самая невообразимая история вдруг воспринимается как нечто совершенно естественное и совершенно даже возможное, то такая фантастика способна переворачивать души. Она погружает сознание человека в сон ирреальности, наполняя его мифическими верованиями, стереотипами и предубеждениями. События, которые возможны лишь гипотетически, уже видятся как нечто совершенно обязательное, видятся как нечто, без чего История даже не представляется логичной и объяснимой. Люди творят Историю, и люди же ее трактуют. Как-то мне довелось услышать такую фразу: «Посмотрите эту кинохронику, и вы поймете, как все происходило». Нет, уважаемый! — хочется ответить на это. — Вы поймете, не как что-то и где-то происходило, а как на это посмотрел автор фильма. Увы-увы! В этих «объективных» рассказах очень много субъективных оценок, и зачастую мы безотчетно сами заражаемся ими, принимая печатное слово и комментарий к кинохронике за истину. Ведь поверил же сын Николы в то, что страна была именно такой, поверил в «демоноподобие» «органов». Вот и сейчас «миллионы» продолжают свербить душу молодого человека…

— …Но три миллиона, — заговорил сын Николы, — это тоже много!

Никола поднял глаза на книгу. Угасшее было мутное видение вновь заколыхалось в воздухе. Отец и сын после долгого молчания уже остыли от спора, и, может, поэтому Николе понадобилось какое-то время, чтобы понять, что сейчас сказал его сын.