Мести не будет - Владимир Русанов

— А если?

— Тогда он и вправду дурень. Поделом будет, если саблей посекут.

— Н-нашли о чем печалиться! — скрипнул зубами пан Войцек. — О вас к-кто позаботится?

— А что... того-этого?.. Коней хватаем в охапку и тикать... того-этого... Чем дальше в лес, он и лоб разобьет...

Благодаренье Господу, что к умению Лексы перевирать пословицы уже привыкли, а не то хохот выдал бы скрывающихся в тени беглецов с головой.

И все равно пан Шпара счел нужным шикнуть:

— Т-тише вы! За оружием не успеем заскочить. К п-п-пану Рчайке.

— А может, и ну... — начал было Ендрек, но осекся, вспомнив, как трепетно относился пан Войцек к своей сабле, доставшейся еще от деда. Поэтому он сказал: — А может, прокрадемся тихонечко?

— Не выйдет тихонечко, — вздохнул пан Бутля. — Буцегарня возле дома сотника. Грозинчане нас не найдут, такой шум поднимут, хоть святых выноси...

— А я... того-этого... что-то не пойму никак — они что, с кочевниками или как?

— А я п-пана Переступу т-только и встречаю с врагами Прилужанского ко-о-ролевства! То с зейцльбержцами, то с Мржеком п-поганым, то с басурманами. Эх, п-подравнять бы его, чтоб с другого боку таким же кривым стал, да не прорвешься че-е-ерез драгун!

Пан Юржик кивнул понимающе. Даже Ендрек сообразил — каким бы не был пан Войцек отличным фехтовальщиком, а бросаться на десяток драгун смерти подобно. Даже вдвоем с паном Бутлей, ведь студиозус с бывшим шинкарем в сабельной рубке только обузой станут.

Меченый задумался ненадолго. Вздохнул, скрипнул зубами:

— Д-добро. С-с-слушайте, что скажу. Коней забираем и уходим.

— А сабля? — вскинул брови пан Бутля. — А самострелы?

— Уходим, я сказал! — Шрам на щеке пана Войцека вновь побелел, резко выделяясь даже в полумраке. — Б-буду жив, саблю сыщу. А п-помирать по-глупому нет желания. Слишком много д-д-долгов спросить надобно!

Ендрек вздохнул с облегчением, в глубине души устыдившись этого. Но медикус знал, что пошел бы за Меченым даже в безнадежный бой, на верную смерть. А жить все же хотелось. Кому ж не хочется?

— В-все! Ждем! — приказал пан Шпара.

Они затаились в тени дома. Даже пономарь вел себя тише воды, ниже травы. Понимал, наверное, что ни к чему сейчас досужая болтовня.

Мгновения тянулись томительно. Ендреку виделось что-то неестественное и пугающее в неподвижности спутников.

А вокруг умирал город. Маленький городишко, каких в Прилужанах не один, не два и даже не десяток. Умирал мучительно, как ограбленный, избитый и брошенный на дороге с переломанными руками и ногами прохожий. Где-то ревело пламя, пожирая стены уютных домишек, нехитрый скарб, бережно накапливаемый годами, изделия мастеровых и приданое невест. Гибли люди, кто в огне, кто от черных, гудящих и визжащих стрел кочевников, кто от острых, бросающихся к мягкой, теплой плоти, как диковинные кровожадные птицы, сабель. Ржали кони, мычали сгорающие в хлевах коровы, выли в предчувствии страшной смерти привязанные собаки. Голубям повезло не больше прочих. Страшась вылететь в продымленное ночное небо, он погибали на чердаках, под стрехами домов, сгорали в быстрых вспышках, напоминая отлетающие к престолу Господнему души.

Буланые кони грозинчан — студиозус хорошо помнил их, гарцующих на высоком берегу Стрыпы — фыркали, прядали ушами, натягивали поводья, пытаясь вырвать их из рук коноводов. Драгуны вяло переругивались. Грозинецкий диалект почти неотличим от великолужичанского, только изобилует жужжащими звуками. Словно осиный рой прилетел на сладкую поживу.

Вдруг Войцек напрягся, крепче стиснул саблю Автуха.

Двери «Свиной ножки» распахнулись. Скособоченная фигура шагнула на низенькое, в три ступени, крыльцо. Блеснул клинок в опущенной руке. По острому лезвию сбегал темные капли. Ендреку стало плохо, когда он сообразил, что же марает оружие пана Владзика Переступы.

Грозинецкий ротмистр легонько взмахнул саблей, стряхивая остатки крови. Чьей? Неряхи шинкаря? Охранника-вышибалы, запомнившегося выпученными глазами годовалого барашка? Может, еще кого из семьи хозяина шинка?

— На конь!

Следом за предводителем сыпанули угрюмой ватагой драгуны. Насупленные, усталые, злые.

— Янку! — Пан Владзик сунул сапог в стремя.

— Здесь, пан ротмистр! — откликнулся плечистый урядник.

— На площадь!

— Слушаюсь!

— Воздлав!

— Здесь, пан ротмистр! — Еще один грозинчанин приосанился, развернул плечи.

— Мржека ищи! Довольно ему лютость тешить. Найдешь — давайте тоже на площадь, к буцегарне.

— Слушаюсь!

Воздлав запрыгнул в седло и умчался настолько быстро, насколько позволяли извилистые улочки Жорнища.

Остальные грозинчане, выстроившись гуськом, с самострелами наизготовку, двинулись в противоположную сторону. Последний метким выстрелом подбил невесть как вырвавшуюся из курятника пеструшку. На ходу свесился, подхватил трепыхающуюся тушку.

Ендрек услышал, как пан Юржик шепотом досчитал до десяти.

— Идем?

— Д-давай!

Пригибаясь и стараясь держаться в тени, лужичане побежали к шинку. Первым, как всегда, пан Шпара. Лекса с железякой — сзади.

Вступив на неширокий двор, Меченый прислушался.

Вроде бы все тихо. Даже стонов не слышно.

Вход в конюшню располагался слева от крыльца. Теперь главное, чтобы найти коней на месте. Чтоб не свели их не в меру рьяные служаки пана Рчайки или не угнали дорвавшиеся до грабежа аранки.

— Б-быстро! — скомандовал Войцек.

Пан Юржик с нескрываемым злорадством оглянулся на Лодзейко:

— Все, скуфейная душонка. На тебя коней не запасали...

Пономарь стрельнул глазами вправо-влево, на его лице отразились попеременно страх, отчаяние, озарение.

— А лишней лошадки... — заныл он, обращаясь по большей мере к пану Шпаре.

Меченый открыл рот, и неизвестно, что бы он сказал — послал бы подальше навязчивого пономаря или разрешил бы ему скакать на вьючном коньке, но вмешалась злосчастная, лишь до поры до времени спрятавшая ядовитые зубы, судьба.

Из-за заросшего шиповником и мальвами палисадника у стен изукрашенного росписью дома выскочили два всадника. Жесткогривые низкие кони шли размашистой рысью. Раздутые ноздри и отражающие багровое пламя глаза на краткий миг превратили их в чудовищ из страшных снов. И уж само собой, слугами Нечистого показались сидящие на их спинах люди. Треугольные малахаи, отороченные волчьим и лисьим мехом, скуластые загорелые лица, слегка раскосые глаза. Степняки!

— Охсоро! Охсоро, Бичкен!* — закричал первый ломким юношеским голосом, раскручивая над головой аркан.

* Бей! Бей, Бичкен!

Второй с хитрой ухмылкой придержал коня, наблюдая за удалью молодого. Ендреку почему-то подумалось, что так опытный мастер-горшечник смотрит со стороны, как ученик впервые самостоятельно лепит красивый кувшин.