Ангелов в Голливуде не бывает - Валерия Вербинина

33

– Снято! – крикнул Лэнд. Члены группы, которым приходилось сдерживаться из-за записи звука, стали смеяться, повторяя наиболее понравившиеся им моменты. Улыбаясь, режиссер подошел ко мне.

– Весьма недурно, – сказал он. – Вы немного волновались, но это ничего. Со временем все пройдет. Конечно, вы не выполнили мое задание – я же просил вас отговорить Макса от брака, но так, как вы придумали, получилось даже лучше. Думаю, вы отлично будете смотреться в комедиях.

К нему подошел осветитель с вопросом, закончилась ли съемка и можно ли гасить юпитеры, и Лэнд отвлекся на него, а я, заметив, что Дорсет идет к выходу из павильона, побежала за ним. Мне хотелось поблагодарить его за участие в моей пробе.

– Мистер Дорсет!

Он остановился и выслушал мою бессвязную речь, не перебивая.

– Не стоит благодарности, – сказал Дорсет добродушно, когда я умолкла. – Тут неподалеку кафе для студийцев. Составите мне компанию?

Его слова напомнили мне, что я проголодалась, и через полчаса, разгримировавшись, мы сидели в кафе и разговаривали.

– Добро пожаловать на нашу плантацию, – сказал Дорсет. – И не пытайтесь меня переубедить. Голливуд – плантация, продюсеры – рабовладельцы, а все мы их рабы.

– Интересная точка зрения, – пробормотала я.

– Дело не в точке зрения, а в реальности. Думаете, кино – это искусство? Нет в нем никакого искусства. Кино – это помойка, которая позволяет зарабатывать хорошие деньги, вот и все. Чем раньше вы это поймете, тем меньше у вас будет разочарований.

– Как по-вашему, – спросила я, желая сменить тему, – моя проба удалась?

– Думаете, Шенбергу нужна проба, чтобы оценить ваш потенциал? – иронически прищурился актер. – Господи боже, да его секретарша уже подготовила два варианта контракта для вас. Один на три года, другой на семь. Проба определит только то, какой контракт вам предложат. Конечно, продюсеры были бы рады закабалить нас пожизненно, да вот беда – законы Калифорнии не позволяют заключать контракт дольше, чем на семь лет.

– Я ничего не понимаю, – беспомощно призналась я. – Мне говорили, что только после пробы…

– Деточка, – сказал Дорсет с добродушным снисхождением к моей наивности, – все уже решено, поймите! Проба – это так, формальность. Я не поклонник Шенберга, но он профи, и он сразу же видит, годится человек для кино или нет. Когда вчера авторша романа, как ее там… короче, ваша знакомая позвонила ему и изложила новые условия, он сначала поругался с ней, потом сказал, что должен подумать. Едва он повесил трубку, как сразу же велел доставить ему все фильмы, в которых у вас есть хоть что-то, похожее на роль. Ему даже принесли дубли роли, с которой вас сняли из-за… как ее… норвежки, в общем.

– Как Шенберг мог заполучить дубли? – изумилась я. – Картина снималась на другой студии! Все лишние материалы уже давно уничтожены…

– Один техник, поклонник норвежки, сохранил часть материала для себя, – объяснил Дорсет. – Недавно он перешел на работу сюда и, когда стали искать все о вас, рассказал, что у него есть пленка, которую мало кто видел. Шенберг выписал ему щедрую премию и просмотрел пленку. Он уже вчера решил, что вы ему подходите, но тянет время, чтобы добиться уступок от авторши по другим пунктам. Вас он согласен взять, но сценарий утверждать у нее не будет, это исключено. Выглядите вы прекрасно, голос у вас замечательный, поработаете над ним – и цены вам не будет. Думаю – и даже уверен, – что Шенберг предложит вам контракт на семь лет. Я бы советовал не подписывать его, потому что вас закабалят, будут перебрасывать из фильма в фильм и одалживать другим студиям, но вы же не послушаетесь меня, верно?

– Наверное, нет, – помедлив, призналась я. – Можно вопрос? Если вы так относитесь к… ко всему этому, – я сделала рукой неопределенный жест, который подразумевал все, что нас окружало, – почему вы все еще здесь?

– У меня чудесная жена и двое детей, – спокойно ответил Дорсет. – Кино позволяет мне заработать столько, чтобы они ни в чем не нуждались.

Я знала, что на Бродвее Дорсет считался крайне талантливым актером, но пьющим и гулящим. Такой образ жизни он вел больше двадцати лет, а потом в один прекрасный день встретил свою будущую жену и остепенился. Знакомые уверяли, что она оказалась узколобой мещанкой и держала гениального мужа в ежовых рукавицах, но точно было известно, что Дорсет не имел ничего против.

– У меня нет никого, кроме них, – продолжал мой собеседник ровным тоном, но по его глазам я видела, что затронутая мной тема ему небезразлична. – Если бы не Лили, я бы давно уже был мертв. Чем, несомненно, доставил бы искреннюю радость своим друзьям, – добавил он в своей обычной глумливой манере. – Потому что для людей нет ничего приятнее, чем хоронить того, кто во много раз талантливее их.

Он отвлекся на беседу с двумя актерами, которые подошли к нашему столику, а когда они удалились, повернулся ко мне.

– Так о чем мы говорили, дорогая дочь? Насчет контракта я вам уже рассказал. Если вы опасаетесь, что Шенберг будет к вам приставать, забудьте. Один раз он был женат на актрисе, крайне неудачно, и с тех пор спит только с теми, кто не имеет к кино никакого отношения. Главную роль играет Норма Фарр, она славная девочка, вы с ней подружитесь. На обаяние Стива Андерсона не покупайтесь – ненадежный партнер, всегда норовит повернуться так, чтобы он стоял лицом к камере, а вы – спиной. Учтите, что Лэнд иногда увлекается и упускает такие моменты, так что следите за ними сами. И не верьте, что наш режиссер заканчивал Оксфорд. На самом деле он кокни, а его речь и изысканные манеры – всего лишь актерская игра. Когда он вам надоест, уроните ему на ногу что-нибудь тяжелое, тогда-то он и заговорит более привычным языком.

На следующее утро секретарша Шенберга позвонила мне и сказала, что я должна приехать к определенному часу для подписания контракта. Я явилась за полчаса до назначенного времени, но мою пунктуальность никто не оценил, потому что мне пришлось ждать больше часа, пока глава студии разбирался с другими делами. Когда Шенберг наконец принял меня, то протянул мне для подписи семилетний контракт, не тратя время на разговоры. Среди прочего документ включал в себя недвусмысленно изложенное обязательство не подкладывать студии свинью и не заводить детей за все время действия контракта. Меня так и подмывало спросить у Шенберга, есть ли схожий пункт в договоре у мужчин, но я решила не искушать судьбу. В строке об актерском псевдониме, под которым меня будут указывать в титрах, стоял пропуск, и я указала на это Шенбергу. Сняв трубку, он рявкнул в нее:

– Энни? Пришли ко мне Годдарда, срочно! – Бросив трубку на рычаг, он повернулся ко мне. – Кстати, вчера я просил вас подумать над псевдонимом. Что-нибудь придумали?

Я предложила два варианта – Тина Коро, с написанием Corot на французский манер (чтобы не уходить далеко от моих настоящих имени и фамилии) и Тина Север (псевдоним, намекавший на мое происхождение). Шенберг отмахнулся от обоих предложений, даже не утруждая себя объяснениями, почему они не подходят. Не знаю почему, но я даже не подумала взять в качестве псевдонима фамилию отца – Корф. Впрочем, ее немецкое звучание тоже вряд ли пришлось бы Шенбергу по вкусу.

Зазвонил телефон, и Шенберг с хмурым видом снял трубку.

– Что? Джонни? Да, хорошо, я с ним поговорю. Джонни, как ты? Конечно, я занят, но все равно рад с тобой поговорить. – Пауза, во время которой Шенберг внимательно слушал собеседника, постукивая по столу красным карандашом. – Джонни, я уже много раз говорил тебе, что ты можешь быть со мной откровенным. Всегда, в любой ситуации. Разве не так? Ты тянешь, мямлишь… Лучше скажи сразу, чего ты хочешь. – Пауза. – Вот как? Что ж, я не буду притворяться и говорить, что рад этому, но раз ты принял такое решение, я не стану препятствовать. Когда ты возвращаешься в Лос-Анджелес? – Пауза. – Отлично. Приезжай, я тебя жду. Когда определишься с рейсом, скажи Энни, она пришлет машину, чтобы тебя встретили в аэропорту. Нет, Джонни, тебя встретят с машиной, и не надо говорить мне о такси! Все. До скорого!

Шенберг повесил трубку и, бросив карандаш, несколько раз энергично провел руками по лицу, словно этот жест помогал ему перестроиться с уровня семейных дел на деловой. Я вспомнила, что Джонни – сын продюсера, которого он в свое время со скандалом отнял у бывшей жены. Кажется, он учился в университете, но я не помнила, в каком именно.

– Гарвард ему, видите ли, не нравится, – сказал Шенберг с раздражением, обращаясь, судя ко всему, к портрету старой дамы на стене. – Делаешь для детей все, что можешь, и даже больше, а им на это плевать. – Он повел носом, как хоботом, и покосился на меня. – Забудьте то, что вы сейчас слышали. Тем более что вас это вообще не касается.

Его замечание разозлило меня, но тут открылась дверь, и в нее просочился тщедушный молодой брюнет в очках, с интеллигентным встревоженным лицом. В руках он держал два листка с текстом, отпечатанным на машинке в два столбца.