Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

— За мною медсестра ухаживала, деревенская девка. Совершенно еще молоденькая. И когда она увидела, как от меня отказывается жена из-за того, что я такой весь обожженный, то решила сама стать моей женой. И лучшего я не могу даже представить, потому что она меня выходила, она меня и второй раз с того света вырвала, когда первая жена так поступила. Живем с ней с тех пор, скоро ребенок родиться должен…

Вот такая встреча неожиданная получилась. Он давай приглашать меня:

— Поедем ко мне, познакомлю.

— Женя, ты же знаешь, зачем я прилетел, мне и еще трем экипажам «Ли-2» надо забрать наших летчиков с «Ер-2» и отвезти домой. Приказ есть приказ.

Тепло очень распрощались мы с ним. К слову, этот человек один из немногих, кто остался жив из нашего выпуска в Бузулуке.

У моих однополчан по-разному складывалась судьба после войны. Перед тем, как я уехал в Зябровку, наш полк некоторое время стоял в Быхове, там у моего Аркаши завязался роман с одной из местных девушек, и он на ней женился, через некоторое время у них дети пошли. С Аркашей мы переписывались дольше всех. Уже через несколько десятилетий после войны учительница из нашей смоленской школы Г.Д. Стычинская возила свой класс на экскурсию в Белоруссию. Когда они заехали в Быхов, то там она по данному мною адресу нашла моего Аркашку и познакомила с ним ребят. Он рассказывал им о наших полетах, хвалился сыном, который был уже взрослым и играл на баяне. У самого Аркаши увлечение музыкой было еще с довоенного периода, он на мандолине играл. Когда мы перелетали куда-нибудь, он всегда брал к себе в кабину официантку Веру Калдашкину и играл для нее, подставляя к мандолине ларингофон, так что мелодии наполняли весь наш самолет. Вот и сыну Аркаша сумел передать любовь к музыке.

Иван, стрелок-радист, вернулся в свой родной Ногинск, где работал еще до войны на трикотажной фабрике мастером по налаживанию ткацких машин. К тому же, у него там семья уже была. А вот о судьбе нашего Гоши я много рассказать не сумею. Он же бурят из какого-то стойбища под Улан-Удэ. Говорил, места там у них красивые, звал нас съездить к себе в гости. От них там до Байкала недалеко. Но сразу после войны как-то не до поездки было, а потом Гоша так и пропал, и ни письма от него.

Судьба нашего Воробушка определилась уже к концу войны. Помните, я вам рассказывал, как мои Ваня и Гоша за ней приглядывали, и нашелся тот, что не побоялся их строгих взглядов. Уже в 1945-м во вторую эскадрилью пришел штурман по фамилии Логинов, прекрасный художник, тот самый, что расписал у них все самолеты. Успел он сделать вылетов двадцать, но этого времени ему хватило, чтобы присмотреться к нашей Лидочке и сделать ей предложение. Они поженились. Я ее встретил все в том же Быхове лет через десять после войны, когда прилетал туда с командующим. Лидочка очень обрадовалась, звала меня в гости, но до вылета оставалось совсем немного. Мы разговаривали в летной столовой, у нее было счастливое лицо. Я чувствовал, что все у нее в жизни сложилось.

Судьбу своего первого командира Григория Ивановича Чеботаева я не знаю. Но когда его перевели от нас на Дальний Восток с повышением, все жалели, что расстаются с таким человеком. Он вел себя очень просто, доступно, к нему запросто можно было подойти с любым вопросом. Пришедший в 1944-м на смену ему Василий Алексеевич Трехин тоже оказался хорошим человеком, но как-то так сложилось, что обращались мы к нему только как положено по уставу: «Товарищ полковник, разрешите…» Однако нельзя сказать, что Василий Алексеевич был каким-то высокомерным или нечеловечным. Его в полку тоже любили, хотя и меньше, чем Чеботаева. Невероятно обидно, что смерть его настигла вскоре после войны. Все получилось так невероятно, что даже не верится. Он, боевой летчик, в мирное время возвращался на электричке со своей дачи под Ленинградом. Выйдя на станции, Василий Алексеевич увидел, как трое молокососов приставали к девушке. Естественно, он заступился. И в это время мимо проходила электричка. Те трое подонков его столкнули прямо под поезд.

Видите, как бывает. Но мне не хотелось бы заканчивать на такой грустной ноте. Тем более что и у Аркаши, и у Воробушка, и у Ивана все в жизни вроде бы удалось. Да и мне грех жаловаться на свою долю. Хотя, знаете, иногда приходит в голову, что мы вряд ли еще когда-то в жизни были такими счастливыми, как в начале мая 1945-го, причем даже еще до девятого числа, от ощущения, что Победа наступит со дня на день.

Часть вторая

Мы не боялись США

Глава первая

Мои квартиры

Как вы уже знаете, когда закончилась война, мы с моей Ниной Алексеевной переехали в Зябровку. Жилья там не было. Пришлось снимать частную квартиру. Поселились мы у очень интересной семьи. Хозяйку нашу в деревне все называли не иначе как Коза. И не дай бог, если на селе женщину так зовут. Жила она с мужем Степаном. Дочки родные от них ушли, мать их поедом ела. А Степан ее был замечательным мужиком: столяр, плотник, все умел делать. Как возьмет рубанок — загляденье! И все-то у него ладилось, работник чудесный был. Когда мне предложили у них поселиться в громадной избе, я подумал, что смогу не так уж и плохо устроиться. Представьте, просторный бревенчатый сруб, где кухня с русской печкой отделена перегородкой, а остальное пространство представляет собой одну большую комнату. Мы вошли, огляделись с Ниной Алексеевной, а хозяева тут же сказали: «Ставьте кровать у любой стены, где захотите, и живите на здоровье!»

Освоилась жена быстро на новом месте. Даже прическу стала себе постоянно делать такую, как в ту пору женщины носили. Тогда мода была у них на «вшивый домик»: два огромных завитых локона на лбу. И вот как-то раз моя Нина Алексеевна с такой прической кухарничала. Приготовила все, осталось только горшки в русскую печку отправить. А она как устроена: откроешь заслонку — пламя сразу на тебя, а только потом уже в трубу. Поэтому-то и пользовались хозяйки большим ухватом с длинной ручкой. Причем горшок нужно было ставить не на огонь, а между стенкой и пламенем, чтобы еда приготовилась, а не сгорела. Но что случилось у моей жены? Она подошла к печи ближе положенного, открыла заслонку, а огонь как дыхнет на нее! У нее локоны вспыхнули и сгорели. Нина тут же в слезы. Тетя Ксеня — та самая Коза — давай успокаивать ее, мол, все хорошо обошлось, и сказала: «Вот что, голубушка, больше я тебя к печке не допущу. Готовь все и оставляй на столе. А уж ставить в печку и вынимать только я буду. Не хватало мне еще, чтобы ты вся стала лысая, или еще чего хуже…»

Прошло некоторое время. Как-то дочка этой Козы, жившая на другом конце деревни, зашла в гости и заговорила с Нинкой. Спрашивает ее, а сама прищуривается: