Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

Хотя в России геббельсовские агитки, по-моему, неважно действовали. Во всяком случае, мне и всем, кого я знал, немецкие листовки казались глупыми. Иван Никитьевич, наш парторг, разбирал с нами некоторые из них. Я до сих пор запомнил рассчитанный на слабоумных призыв: «Бросайте оружие, переходите к нам, у нас есть белый хлеб, батоны и булки. Данная листовка является пропуском». Встречались листовки и поумнее, но и в них ощущался примитивизм. За орангутангов нас, что ли, держали? Скорее всего, это у моих ребят и вызвало злость.

А раз уж резиденцию Геббельса решили взрывать, по такому случаю я взял две тонны бомб: две пятисотки на внешнюю подвеску и десять соток в бомболюки. Лететь на Берлин было нелегко. Я уворачивался не столько от немецких истребителей, сколько от своих: все время то слева, то справа проносился какой-нибудь бомбардировщик. Столицу Германии тогда бомбило около двух тысяч самолетов. Представьте только, такое количество над одним городом!

Когда мне надоело шугаться, я не выдержал, сказал экипажу:

— Ребята, как хотите, но я включаю AHO!

AHO — это аэронавигационные огни. Я включил их, сначала все начали от меня шарахаться, а потом смотрю: еще один зажег, другой, третий… И почти все включили AHO, а иначе мы бы тогда в берлинском небе наверняка друг друга посбивали.

Бомбил я, соответственно, тоже с включенными огнями. Тогда это было безопасно. Бомбардировщиков наших вылетело столько, что в германской столице живого места не осталось. Жукова и Сталина потом часто ругали, что они так бесчеловечно поступили с Берлином. Но чтобы понять внутренние рычаги происходившего тогда, нужно было жить в то время. У нас у каждого за годы войны столько накипело, да и не победили бы мы без достаточной жесткости. Никто из нынешних политиков не победил бы в той войне. Наверное, даже Путин. А вот по приказу Сталина мы с радостью взорвали Берлин и могли бы полететь хоть на Нью-Йорк при первой необходимости. В годы «холодной войны» те, кто реально понимал происходящее, всегда были готовы к такому исходу событий.

Бомбардировку Берлина вспоминаю до сих пор. Сам я не могу поручиться, куда именно падали наши бомбы. Но меня клятвенно уверял весь экипаж: пятисотки легли аккурат по имперской канцелярии, а сотки пошли точно по имперскому парку. К сожалению, мне тогда было не до того, чтобы смотреть. Сами понимаете, при такой плотности самолетов вокруг.

Но о чем горько вспоминать, именно над Берлином наш полк в последний раз потерял экипаж. Когда мы возвращались после очередного бомбометания по городу, на восточной окраине столицы в воздухе вспыхнул какой-то самолет и весь в огне рухнул на землю. Исход мог быть только один — тогда даже спрыгнувшему с парашютом летчику спастись было нельзя: на каждый квадратный метр Берлина столько бомб сыпалось. Пришли домой. Оказалось, что это был самолет Милентьича.

Все думали, что Берлин станет последним. Но за ним были Грайсвальд и Свинемюнде. Причем на Грайсвальд мы два вылета сделали с нашим парторгом полка Никитиным. Хороший это был человек. В партию я вступил именно на фронте. Иван Никитьевич уже после первых боевых вылетов на Смоленщину принял меня в кандидаты, а уже к концу 1943-го я стал полноправным членом партии (рекомендацию мне как раз давал Володя Иконников). Со мною одновременно вступали Леонтьев, Юмашев, Сиволобов. Многие и летчики, и техники становились партийными на войне. Для нас это важно было, тем более что звание коммуниста еще надо было заслужить.

Но вернусь к Никитину. Нам повезло с парторгом. Он очень много работал с личным составом, с техниками, постоянно приносил нам и читал свежие газеты, делал все, что мог, для поднятия боевого духа. Однако к концу войны неспокойно ему стало: вроде служит в авиационном полку, а ни одного боевого вылета не сделал. Он мне так и сказал: «Неужели у себя в деревне я буду рассказывать, что всю войну политинформации читал? Я ведь даже не знаю, как вы бомбы сбрасываете, как стреляете…» И начал Иван Никитьевич уговаривать, чтобы я хоть раз взял его с собой. Самолично принять решение о полете с ним я не мог и отправился к Уромову. Доложил ему:

— Товарищ майор, очень просится Никитин в боевой вылет. Мы можем его взять, необходимо только ваше слово, он уже у меня тренировку прошел, стрелки его знают, с парашютом он прыгал.

Владимир Васильевич только плечами пожал:

— Слушай, Леха, а если вас с ним собьют?

— Так мы же с вами всю войну летаем, до сих пор целы. А теперь уже разве что сделается?

— Ладно, летите, что с вас взять!

Иван Никитьевич был мне благодарен. Грайсвальд, который мы с ним дважды бомбили, представлял собою немецкий порт на Балтике. В один из двух вылетов, когда нас по пути встретил огнем бронепоезд, наш парторг получил особенное удовольствие. Мы ведь от этого поезда быстро ушли, перепрыгнули через трехэтажное станционное здание, и все трассы пролетели выше нас. А после этого мы зато увидели обычный поезд, пристроились к нему и как врезали из пулеметов метров с пятидесяти. На лице у парторга в эти минуты был непередаваемый восторг.

Последней нашей целью стало Свинемюнде, или «Свиное устье», — самый западный немецкий город и порт на Одере перед выходом из Балтийского моря в Атлантический океан. В Свинемюнде ринулась вся знать Третьего рейха, и все, кто боялся встречи с союзниками, а особенно с советскими войсками: гестаповцы, эсэсовцы, полицаи, палачи… Многие хотели убежать в Австралию, в Южную Америку (особенно в Бразилию и Аргентину), а попасть туда на тот момент они могли только морем и только из этого порта.

Мы вылетели бомбить «Свиное устье» 30 апреля 1945 года более чем сотней самолетов. Там у фашистов уже не было ни зениток, ни истребителей. И если нам чего-то стоило опасаться, то только того, чтобы не столкнуться в полете со своим бомбардировщиком. Однако поскольку опыт у всех был немалый, то обошлось. Естественно, мы все в Свинемюнде разнесли, затопили множество фашистских кораблей. Серия наших бомб пошла от акватории на берег. Это было самым лучшим, что можно в порту сделать: мы накрыли и корабли в акватории, и на берегу все пакгаузы, краны, погрузочные средства и склады. Кроме того, что приятно, из этого вылета наш самолет ни единой пробоины не привез. А 5 мая 1945 года я получил свою двенадцатую личную благодарность от товарища Сталина «За бомбометание по самому западному немецкому городу и порту Свинемюнде» (а вождь своим именем просто так не разбрасывался). Она сейчас в Смоленском музее Великой Отечественной войны. Но не в наградах дело. Того, что этих самых наград нам не хватит и войны не достанется на наш век, мы, как я уже говорил, боялись, когда еще учились в летном училище. А прошла война, хватило нам ее всем, только не все вернулись.