Казнить нельзя помиловать - Галия Мавлютова

Дверь широко распахнулась, и на меня налетел какой-то парень. В белой футболке и шортах, он выглядел юным и беззащитным, короче, совсем зеленым, как инспектор «Гринписа». Мне показалось, что ему всего лет семнадцать с небольшим. Но, приглядевшись, я понял, что ошибся. Парень был самый настоящий качок, из-под футболки у него выпирали каменные бицепсы.

— Тебе чего? — вытаращился на меня парень.

Я улыбнулся и сделал шаг вперед, будто вернулся домой, а меня почему-то не пускают.

Но парень притворил дверь и слегка оттолкнул меня. У нас началась небольшая возня, кто кого перетолкает. Парень ткнул меня кулаком куда-то в бок, а я нанес ему ответный удар по печени. Легкий удар, ничего серьезного, баловство одно, но парень охнул и схватился за бок.

— Ты чего? Чо надо? — захрипел он, сгибаясь пополам.

— Я — Денис Белов!

Если произнести свое имя тоном, не допускающим возражений, тогда имя действует на окружающих просто магически. Парень уставился на меня, будто к нему приехал из деревни родной брат Сани Белого. Он потряс головой и выпрямился, сделав над собой некоторое усилие. Мы отошли друг от друга на небольшое расстояние, примериваясь взглядами, заодно оценивая весовую категорию противника. И я засмеялся, поняв, что парень боится меня. Не я его, а он меня! Со смеху умереть можно!

Я сделал шаг ему навстречу и застыл в полшаге от него. В деревне у бабушки я видел, как два драчливых бычка долго готовились к схватке. Уж не помню, чего они там не поделили, но прыгали они, скакали, примеривались друг к другу очень долго. В конце концов они так и не подрались. Разошлись в разные стороны, обиженно фыркая мохнатыми ноздрями.

У нас так не получится, слишком поздно. Надо что-нибудь ему сказать, подумал я, осторожно заходя за спину парня.

Основная стратегическая мысль, посетившая меня в столь ответственный момент, естественно, гениальная мысль — это отрезать парню все отходы. Встать у него за спиной; за моей же спиной должна остаться стена и открытая дверь. В результате он станет уязвимым, я же, наоборот, стану Гераклом, Горцем, Бессмертным. Мысли могут быть гениальными, но осуществить хотя бы одну гениальную идею практически невозможно. Я прыгнул за спину парня, отрезав ему все подходы к двери.

Почему-то я упустил из виду, что в квартире может находиться еще кто-нибудь, бывает же такое!

Если этот качок не сообразит вовремя, я сделаю хук вправо, хук влево, и он взмолится о пощаде, злорадно подумал я, становясь в стойку и перепрыгивая с одной ноги на другую. Я казался себе сильным и непобедимым.

И в эту самую секунду, в миг победы и торжества над собственным ничтожеством, меня внезапно оглушили по голове чем-то тяжелым и тупым. Наверное, чем-то деревянным, табуреткой или стулом, может быть, доской. Откуда в квартире доски? — подумал я, падая навзничь и теряя сознание. В последний момент я увидел лицо парня, открывшего дверь: он удивленно разглядывал меня, низко склонившись ко мне.

И наступила пустота — черная, полая, вязкая, густая пустота. Если кто-нибудь когда-нибудь побывал в этой пустоте, наверное, так и не сможет описать перенесенные ощущения. Ощущений нет, есть лишь одна пустота. Нет сознания, нет боли, нет жизни — все пусто!

Глава 9

Я очнулся от громкого возгласа, кто-то диким голосом орал, перебивая странный шум:

— Добить его! Повесить за ноги!

— Да угомонись ты, — пробился другой голос.

Я прислушался. Шум состоял из громких голосов, музыки, орущей во всю мочь, звона стекла и еще чего-то — то ли льющейся воды, то ли кипящего чайника.

— Сам заткнись! — посоветовал первый голос.

Второй немедленно заткнулся, льющаяся вода затихла, чайник вскипел, и только музыка орала, забивая все живое. Наверное, я подал признаки жизни, потому что первый голос тонко заметил:

— Шевелится, червяк.

Слегка приоткрыв глаза, я осмотрелся, насколько позволяло мне мое униженное положение. И почему всегда со мной происходят странные вещи? Меня бьют, связывают, угрожают. И зачем я подошел к открытой двери? Зачем вообще я приехал сюда? Почему не доложил Стрельникову о своих собственных изысканиях? Опять прокололся?

Затем я прислушался к себе: нет, внутри не было самого главного, страх отсутствовал. Куда подевался страх? — я задал себе этот риторический вопрос, одновременно растягивая губы. Я провел языком по небу, потом прошелся по зубам — все в порядке, челюсть на месте. Лицо не болело, язык свободно скользил по знакомым местам во рту, нигде вроде бы не кровоточило. Наверное, просто не успели разукрасить меня. Я шире раздвинул губы, изобразив подобие улыбки. Добрая шутка никогда не помешает.

Кто-то легонько пнул меня в бок и нагнулся надо мной, громко пыхтя и сопя. Я срочно закрыл глаза — категорически нельзя смотреть в глаза врагу, если ты находишься в поверженном состоянии. Закрой глаза или отвернись, только не смотри ему в глаза. Он может совершить непоправимый грех.

— Развяжи его, — посоветовал кто-то, этот «кто-то» находился далеко от меня.

— Ща-ас! Все брошу и начну развязывать. Может, ему шнурки завязать?

Если бы надо мной разверзлось небо, если бы надо мной склонилась девочка Юля, если бы, если бы…

В общем, надо мной склонился сам Ковалев собственной персоной. Алексей не собирался меня развязывать; еще раз пнув меня в бок, он отошел, по-прежнему громко сопя и кряхтя. Тогда я, уже ничего не боясь, широко открыл глаза и увидел капитана, пялившегося на меня из-за стола, парня с бицепсами и какого-то со смазанным лицом незнакомца. Вообще-то оно совсем не было «смазанным», но торчало бледным пятном, словно с него стерли жизненную силу. Он вытянул вперед руки, такие красивые женские руки с блестящими розовыми ногтями. Незнакомец бочком сидел в углу, белесый, с красноватой кожей, и в общем-то других особых примет у него не наблюдалось. Если такого встретишь на улице, ни за что не заметишь. Пустота вместо человека: вроде живой, а ткни пальцем — рассыплется. Вот таким он предстал передо мной, Гуров Игорь Алексеевич, с бесцветным маникюром, белесый, с красными веками.

Трухлявый какой-то этот Гуров, как гриб-поганка, будто он всю сознательную жизнь живет на Старо-Охтинском кладбище, и родился там, и скончается там же. Покойник, а не человек, мысленно чертыхнулся я, заодно размышляя, каким образом затесался в эту компанию Алексей Ковалев — правая рука Сергея Петровича Стрельникова, мой наставник и «сокамерник» по кабинету. Тот же самый вопрос Ковалев задал мне, увидев мои широко распахнутые глаза:

— Ты чего сюда приперся?

Можно было сказать, что я «приперся» по нужде, по малой и по великой, можно было сказать, что хочу отличиться перед родиной, можно было… да мало ли что можно было сказать Ковалеву энд компани. Но я счел нужным ничего не отвечать на глупо поставленные вопросы. Нечего их баловать! И точка!

Да я и сам не знал достоверно, зачем я все-таки сюда приперся, нормальный парень никогда не совершил бы такого неадекватного поступка. Психологически выверить мой поступок было невозможно, этого не смогла бы сделать даже моя любимая тетя Галя.

Ковалев похрустел шеей, размял кулаки и, подойдя ко мне, присел на корточки. Он долго сопел, собираясь с мыслями, и, наконец, спросил:

— Денис, чего тебе надо? Что ты хочешь?

Я понял, что на эти вопросы необходимо ответить; во-первых, вопросы не такие глупые; во-вторых, долго молчать в компании сумасшедших людей чрезвычайно опасно.

— Ничего не хочу! — ответил я Ковалеву, подражая персонажу из фильма «Кавказская пленница». — Ничего не надо! — Я даже акцент подделал под кавказский, получилось очень смешно.

Лежит себе такой олух на полу, длинный, неуклюжий, руки стянуты за спиной ремнями, и элегантно косит под «лицо кавказской национальности».

Моя элегантность не понравилась Ковалеву. Он часто задышал, совсем как наша Матильда перед прогулкой; немного подышав по-собачьи, рявкнул в сторону:

— За ноги подвесить его! Пусть научится разговаривать со старшими!

Не знаю человека, которого подвешивали бы за ноги! Вот и хорошо. А меня подвесили. Они долго тащили меня до окна, я сопротивлялся, конечно, изо всех моих сил. Музыка продолжала орать, Ковалев — курить, кухня — окутываться дымом. В этом чаду я болтал ногами, а блеклый парень и второй, тот, что с бицепсами, пыхтя и напрягаясь, подтащили меня-таки к окну и свалили вниз. Нет, они не скинули меня за окно, они держали мои ноги, а я висел вниз головой и орал, надеясь, что кто-нибудь из соседей вызовет милицию. И вдруг я замолчал. У меня промелькнула мысль — вот вызовут соседи милицию, и кто приедет? Стрельников? А Ковалев ему скажет, что разрабатывает матерого преступника. Да Ковалев и в квартиру-то никого не впустит!

Пришлось смириться со своим положением. Я замолчал и стал разглядывать окружающий мир. Мир существовал отдельно от меня, я висел вниз головой, а мир бежал и спешил по своим житейским делам. Внизу шли редкие прохожие, сверху они напоминали муравьев, такие же шустрые и неутомимые. Пробежит муравейчик и исчезнет, и тут же появляется второй, с авоськой и пакетами, нырк — и нет его.