Казнить нельзя помиловать - Галия Мавлютова

Мы поболтали о трудной и холодной весне этого года, о предстоящей Пасхе; официантка сообщила, что она истинная христианка и соблюдает пост. Мне пришлось прочитать ей лекцию о Марии Магдалине, принесшей императору Тиберию на подносе яйцо, выкрашенное в красный цвет.

— А почему в красный цвет? — спросила девушка.

— Символ новой жизни, символ возрождения, — рассеянно ответил я, потому что все мои мысли были на квартире Игоря Алексеевича Гурова. Что там? Волчье логово, притон или обычная благополучная питерская квартира?

— А я всех спрашивала, почему яйца надо красить, никто не знает, — простодушно прощебетала официантка. — Ты так интересно рассказываешь. — Она слегка польстила мне.

Мои уши давно не полыхают огнем, да и сердце не ухает от комплиментов, наверное, я уже повзрослел. Тетя Галя так и не успела состариться, но мама никогда не узнает этого, для нее я так и останусь навсегда маленьким и несмышленым.

Я рассказывал байки про Марию Магдалину, краем глаза продолжая наблюдать за Резвым. Он замерз и скукожился, застыв на холодном ветру. В глубине души я даже жалел его, ведь он совсем старый, как и его куртка, доставшаяся ему от американцев по ленд-лизу.

Последние сомнения развеялись, когда я увидел возле него Ковалева. Они о чем-то поговорили, Ковалев посмотрел в зеркальное окно кафе, конечно, ничего не увидел и умчался, оставив Резвого мерзнуть дальше. Еще посижу немного, тогда Резвый окончательно дуба даст на холодном ветру. Я помешал ложечкой остывший чай.

Это была уже третья чашка по счету. Блюдо с пирожными опустело, и, честно говоря, мне не хотелось добавки. Сейчас выйду и спрошу его, зачем он меня караулит. Что такого сверхпреступного я совершил?

Я рванул вверх «молнию» на куртке и выскочил на Литейный проспект. Сегодня, как никогда, я сожалел о пальто, снятом с плеч вора в законе. После неудачной операции я вернул шикарное пальто Ковалеву, и он, бережно отряхнув несуществующие пылинки, повесил пальто в шкаф. Там и висит теперь мой элегантный макинтош. А я мерзну в кожаной куртке, от ветра превращающейся в морозильную камеру. Свое пальто я выбросил, как не соответствующее высокому статусу сотрудника уголовного розыска.

Резвый кинулся шнуровать ботинки, он перегнулся пополам, едва завидев меня. И я пожалел его; если я подойду к нему, его, наверное, выгонят с этой вредной работы. И он умрет голодной смертью. А меня будут мучить кошмарные сны, потому что все сны — это продолжение нашей реальности. Продефилировав мимо опешившего старика, застывшего с развязанными шнурками в руках и в согбенной позе, я направился в отдел.

Плевать мне на ваши игры! — мысленно крикнул я Ковалевым, Стрельниковым и тетям Галям. Я буду жить, как считаю нужным. Приду в отдел, сяду за свой рабочий стол, и больше никто и никогда не выгонит меня из-за него. Честно говоря, я уже знал, что я сделаю с этим скотиной Гуровым! И это знание вселяло в меня уверенность.

Я приду к нему домой и спрошу, имеет ли он право убивать человека. Если имеет, пусть предъявит инструкцию, если нет, тогда я его…

В этом месте моя ретивость исчезла. Я не знал, что сделает Гуров со мной в этом случае. Слишком много вопросов, но ответить придется мне.

Я перескочил сразу пять ступенек, если немного потренироваться, то смогу перескочить сразу весь лестничный пролет. Не обращая внимания на тухлого Ковалева, я уселся за стол и вытащил план расследования. В плане против третьего пункта стоял жирный вопрос красного цвета. Но я отлично помнил, что не писал красным карандашом.

Значит, Ковалев рылся в моем столе, значит, он врубился в мои игрушки. Я не имею права знать, чем он занимается, а он имеет, залезая в мой стол?..

Мало того, что он поставил Резвого следить за мной, он еще и обозначает красным карандашом вопросы в моем плане.

Я чуть не заплакал от обиды, но плакать мне нельзя, ведь я давно живу странной жизнью взрослых…

Адрес, телефон и номер машины Гурова Игоря Алексеевича остались в моей памяти навечно, и я медленно, клочок за клочком разорвал все планы, записи и даже распечатку. Сначала я рвал бумагу пополам, потом поперек, потом на узкие и узенькие полоски, пока все записи не превратились в мелкие клочья. Собрав мусор в пакет, я выбросил его в урну. Ковалев молча наблюдал, как я истово рвал бумагу, отчего он так же истово зевал, прикрывая рот ладонью. Наверное, мои манипуляции вызвали у него гипнотический сон.

Больше ничего интересного в тот день не произошло. Ковалев куда-то уходил, приходил, смотрел на меня, будто изучал неизведанное явление. «Явление» имело вполне независимый вид и настойчиво выстукивало на клавиатуре азбуку Морзе.

Кто вы, доктор Морзе? Кто вы, доктор Зорге? Кто вы, девочка Юля? Но больше всего меня интересовал вопрос: «Кто вы, Денис Белов?»

Что можно ожидать от вас, мистер X?

Ковалев, конечно же, видел мои портреты, и я безжалостно разорвал листы на мелкие кусочки. Так и стучал я по клавиатуре, пока настенные часы не пробили шесть. Посидев еще пятнадцать минут — официально рабочий день в милиции заканчивается в шесть пятнадцать вечера, — я тихонько улетучился из отдела, не попрощавшись с Ковалевым. Как я ни оглядывался, но американской куртки Резвого так и не заметил. Наверное, «наблюдение» тоже отправилось домой в положенное время.

Поозиравшись по сторонам и немного попетляв как заяц по улицам и переулкам, я поймал такси.

Хорошо иметь в кармане деньги, можно ездить в такси и чувствовать себя принцем крови, думал я, нежась на заднем сиденье.

Я ехал к Гурову домой, и ехал я к нему как к хорошему и доброму знакомому. Страх исчез, галантно уступив место в моей душе романтическому любопытству.

Можно было сказать, что я в общем-то не трус вовсе. Эгоист — да, идиот — да, а трус — это мы еще будем посмотреть, веселился я, разглядывая свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем прямо над водителем.

Только закоренелый пофигист может наобум святых мчаться в бандитское логово, а я и был тем самым завзятым пофигистом. Во-первых, Гуров может оказаться не тем Гуровым, убийцей и грабителем, он может оказаться милым и симпатичным парнишкой, ну, не круглые же сутки он курит свою марихуану?

Звонить Гурову по телефону — последнее дело, лучше оценить ситуацию на месте. Иногда верное решение приходит мгновенно, иногда с большим опозданием. В этот раз я принял верное решение сразу, не обдумывая связанных с ним будущих осложнений. Да и к чему бояться осложнений? Что я теряю? А ничего не теряю, ну, не прикончит же он меня без суда и следствия! Ведь, в конце концов, его могут в тюрьму отправить за лишение жизни молодого, подающего большие надежды стажера Белова.

И лишь выйдя из такси, я вдруг осознал, что не знаю, о чем буду говорить с Гуровым.

Здравствуйте, мы с вами где-то встречались. Я знаю вас, Рихард Зорге! Привет, Штирлиц! Это я — Денис Белов, тезка Сани Белого.

Ни одно из перечисленных приветствий не вписывалось в сценарий, созданный в моей голове. Перебрав еще несколько прикольных вариантов, я выбрал один, самый подходящий: «Здравствуйте, я — Денис Белов. Предъявите ваше оружие и документы!»

В одном фильме я видел, как частный сыщик приходит к бандиту и косит под мента. И бандит ему верит, потому что физиономия частного сыщика очень похожа на физиономию телохранителя Василия Петровича Сударенкова, того самого, который пил пиво на стадионе вместе со мной и Романом Галеевым. От хитрого частного сыщика и гангстеров я плавно перешел к Роме Галееву.

Рома звонил мне несколько раз и сетовал, что сделка так и не состоялась. Ну не мог же я ему рассказать о перипетиях оперативной работы нашего отдела. А если бы я ему назвал стоимость одного часа наблюдения за ним, Рома умер бы от жадности. Он бы воскликнул: дескать, лучше уж коттедж застраховать на такие бабки!

Вот такой он, Роман Григорьевич Галеев, мой однокурсник и будущий капиталист. Жалко, что он оказался непричастным к шайке бандитов, вот бы я поприкалывался над ним, окажись он в камере для задержанных.

Свежевыкрашенный дом на улице Савушкина привлекал внимание своей опрятностью. От него веяло каким-то вкусным запахом добротного жилья, уюта и еще чего-то забытого, из далекого детства. В детстве все дома кажутся нарядными и красивыми, потому что не замечаешь облупившейся штукатурки, потеков, грязи и всякого другого дерьма.

Я вежливо подождал, пока какая-то дама с собачкой откроет дверь, оборудованную домофоном. Дама опасливо покосилась на меня, но промолчала. Наверное, ей жутко хотелось выяснить, к кому я направляю свои стопы сорок пятого размера.

Лифт домчал меня до девятого этажа, и я вышел на площадку, серьезно опасаясь, что квартира оборудована защитной системой. Мои опасения оказались напрасными: двери четырех квартир, скромно обитых черным дерматином, приветливо выставили напоказ свои звонки. Я подошел к двери с цифрой «416» и позвонил. Вот взял и позвонил, просто и без всяких размышлений.