Сказки слепого мира - Вера Сорока

рыбную котлету. Кусочек вареного брокколи зацепляется за крышку. Евгений Борисович брезгливо стряхивает его в мусорный бак. Кот смотрит одобрительно.

Вечером Евгений Борисович улыбается, целует жену в подставленную щеку и кладет грязный контейнер в мойку.

– Спасибо, птичка моя, сегодня было очень вкусно.

Она смотрит на его улыбку с кожицей помидора между зубами и начинает догадываться.

Васек и парикмахерская

Васек в кепке заходит в барбершоп. В нем негламурные две стопки водки и дурацкое оправдание. С ним все очень уважительно здороваются – кто за руку, кто стукается кулаками – бро-бро. Ваську приносят кофе, как он любит, – черный и четыре сахара. Васек берет журнал, невидяще разглядывает его, потом переворачивает правильной стороной.

Он вплывает в зал, и все вокруг озаряется светом и весельем.

– А вот и я! – восклицает Он. Он – дива и одно из главных божеств города. Именно Он решает, кто будет крут в этом сезоне.

Некоторые подходят обнять. Некоторые просто аплодируют.

– Вы мои хорошие. Скучал по вам. Ну что, – он смотрит на Васька в кепке, – будем творить искусство?

Васек нервно кивает и садится в высокое кресло. Снимает кепку.

– Вот. Тут был такой пиздец – мне племянница приклеила в волосы жвачку.

Он прикрывает рот рукой.

– Бо-о-о-оги-носороги! – Он в таком ужасе и так переживает, что Ваську становится еще стыднее.

– Да ничего, не пальцы же.

– Ты ж мой хороший. Люблю оптимизм в людях. Сейчас мы с тобой все поправим – будешь лучше прежнего.

Он заносит расческу и замирает. Потом аккуратно кладет расческу, ножницы, пульверизатор и снимает с Васька защитный фартук с логотипом. Подчеркнуто медленно, не смотря в глаза.

– Пшел вон, мразь, – шипит Он.

– Подожди-подожди, я все объясню.

– Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

Пунцовый от водки и стыда Васек хватает кепку и вылетает из барбершопа под крики и проклятья.

– Изменщик! Да чтоб ты всю жизнь стригся в районных парикмахерских под названием «Парикмахерская»! Да чтоб у тебя лысина в двадцать пять!

Алина, Амалия Викторовна и Барсик

Алина берет пакет и наконец-то выходит из магазина на свежий мороз. Она проходит мимо барбершопа. Там какой-то скандал – ей неинтересно. На светофоре зеленый, она бежит легко, потому что уже видит его в окне и понимает, что все не зря.

Алина открывает дверь. Он спрыгивает со своего пуфика и бежит к ней. Трется, урчит.

– Он только к вам так подходит. Остальных посетителей вообще не замечает, – говорит девушка из котокафе.

Алина берет Барсика на руки. Все ее ладони и кисти в царапинах от Амалии Викторовны. Барсик ни разу себе такого не позволял.

– Любимый мой, как же я скучала! – Алина зарывается в его густую шерсть, гладит и целует. Потом просит у девушки миску, и они с Барсиком уединяются, чтобы только вдвоем поесть вкусное.

Вечером Алина меняет водолазку и буквально заливает себя духами, чтобы Амалия Викторовна не почувствовала запах чужого кота. Амалия Викторовна не терпит конкурентов. Амалия Викторовна не терпит никого.

Катя и Маши

– Здравствуйте, Екатерина Андреевна. – Показательный взгляд на часы. – У меня онлайн-совещание до 16:00, Мария готова к уроку. – Холодно, четко, всегда профессионально. Катя никогда не видела, чтобы эта женщина улыбалась.

Катя проходит в комнату к Марии, они вежливо здороваются. Но как только плотно закрывается дверь, Маша бросается к Кате.

– Так рада, что ты пришла, – говорит она. – Можно я заплету тебе косичку?

– Только если в процессе будешь рассказывать неправильные глаголы.

– Буду! Я все-все выучила, не сомневайся.

Когда Маша заканчивает с косой, она восклицает:

– You’re so beautiful!

Катя гладит Машу по голове. От нежности у нее слезы.

– I have a gift for you, – Катя протягивает киндер.

Маша обнимает ее вместе с киндером. Они долго стоят так в пыльном зимнем свете.

Катя осознает, что все это иллюзия. Что видеться с человеком – совсем не то, что жить с ним. Что нет ничего идеального. Что ты сам виноват в том, куда завели тебя прежние отношения. Но по понедельникам, средам и пятницам с 14:00 до 16:00 Катя верит во взаимную любовь.

Слова

Бомба была странная. Люди втянули головы в плечи, испуганно смотря в небо.

Но никого не убило. Даже не покалечило.

Просто слова стали вещественными.

Переход произошел медленно, но резко. Как старение. Сначала слова стали похожи на облака пара, которые выговариваются в морозную погоду. Вот только мороза не было – была весна.

Сказанные слова могли висеть в воздухе часами, напоминая туман. Потом оседали неспешно и печально, будто воздушный шарик, когда-то наполненный гелием. Облака слов лежали на земле и не таяли. Кто-то пытался поджигать их, как тополиный пух. Слова чуть плавились по краям и сильно воняли.

Город стал холодным чаем, в который добавили сахар.

Постепенно слова уплотнились. И кто-то (мы не знаем этого человека, но он наверняка был) впервые запнулся о слово. И сказал другое слово. Краткое, привычное и злое. Это слово упало рядом. Человек пнул его носком ботинка на проезжую часть, поднял ворот и, сгорбившись, пошел дальше.

В какой-то момент слов нападало так много, что дворники перестали справляться. В местах массовых скоплений людей появились огромные знаки «ТИШИНА = ЧИСТОТА!». За пустую болтовню на улицах начали штрафовать. В основном административка, но можно было наговорить и на уголовную статью.

Огромные и неподъемные слова «СТОП» поставили вместо заграждений. Так, чтобы людям было неудобно ходить по двое и вести хотя бы какое-то подобие диалога. Даже слова из наушников, как в мясорубке, просачивались сквозь дыры и опадали на землю.

Создали специальное отделение по переработке слов. Но слова ни во что хорошее не перерабатывались. Из знаков препинания пытались делать бумагу, но получалось плохо и шершаво. Знаки препинания по сути своей не могут давать гладкости. Стали производить наждачку, а зимой перетирали и посыпали улицы. Чтобы не скользко.

Дома люди почти ничего не обсуждали. Писали списки покупок, в тишине ужинали и смотрели кино с субтитрами.

Семьи, давно живущие вместе, почти не заметили изменений.

Стас любил сухофрукты из компота, смешные носки и блошиные рынки. Не модной любовью к ретро, застигшей многих, а искренним детским восторгом от обладания вещью. Он как родным радовался красивым абажурам, тяжелым «зенитам» и наборам рыбкорюмок с раззявленными ртами, которые как будто обещали сушняк на утро. При этом Стас знал, что ценно на самом деле, водил дружбу с продавцами и умел торговаться. Хотя и не любил.

Ему предлагали войти в долю и поднять деньжат на старье, но это было не про него. Он хотел радоваться вещам, одушевлять их и дружить с ними.

Стас пришел на рынок рано, как и следовало. Пока не приехали люди с животными. Он очень не любил, когда продавали породистых, созданных по расчету. Сквозь этот строй особенной, специальной беспризорности он обычно не решался войти на рынок.

Еще Стас старался не смотреть на мягкие игрушки и кукол. Вообще на все, что имело глаза или хотя бы один оставшийся глаз. Перед всем, что имело глаза, Стасу было стыдно, ведь он не спасает, унося домой.

Стас с десяти шагов угадывал дорогой фарфор, редкие часы и ценные издания.

Эти весы он увидел с двадцати шагов. И продавца, держащего на руках щенка с длинными острыми ушами. Щенок закрывал собой продавца, и казалось, что у того собачья голова.

Продавец был из новых. Из тех, кто либо ворует и продает все подряд, либо вышел на рынок впервые и еще не знает законов спроса. На пакете перед ним лежала кожаная куртка, книга «Мифы и легенды Древней Греции», розовое боа и весы.

Весы были очень хорошие, но Стас прошел мимо – не хотел чувствовать вину перед щенком. Хотя все равно почувствовал.

Он сделал круг, поздоровался со всеми знакомцами. Купил серебряную пепельницу, потом сменял ее на портсигар и длинный мундштук. Стас не курил, но очень любил смотреть.

Не фетиш, нет. Но очень близко.

Он решил вернуться другой дорогой, но там снова стоял человек с весами и щенком. Стас почувствовал, что человек больше не придет на рынок – шанса на весы не будет.