Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

Грейс заговорщицки ухмыльнулась:

— Обещаю, что никому не скажу.

Кросби улыбнулся, посмотрел на свою тарелку, потом снова на Грейс. Сейчас его взгляд нельзя было назвать иначе как щенячьим, и от этого Бинг словно помолодел лет на десять.

— Прошу прощения, — сказал он, — что был ходячим воплощением старого актера с тяжелым характером. Мне не следовало сомневаться в ваших талантах.

Грейс с облегчением вздохнула:

— Я очень благодарна вам за это, Бинг. А я, конечно, в ваших талантах ни на миг не усомнилась, — сказала она со смехом, чтобы он понял: это комплимент, а не выволочка.

Бинг тоже усмехнулся:

— Надеюсь, я смогу доказать, что достоин вашей веры в меня.

— Похоже, этот фильм — риск для нас обоих.

— Для вас — потому что люди перестанут видеть в вас девушку с обложки?

Она видела, что ему искренне интересно и он не имеет в виду ничего плохого, но словосочетание «девушка с обложки» вывело ее из равновесия в точности как в те времена, когда его использовала однокашница по Академии, доказывая, что Грейс никогда не бывать настоящей актрисой. Ей не хотелось вновь испортить едва налаживающиеся отношения с Бингом, объясняя, что его слова прозвучали высокомерно, но и быть нечестной не хотелось тоже, поэтому она ответила:

— Нет, о таком результате я как раз мечтала бы. Риск, наоборот, в том, что публика не сможет увидеть во мне кого-то помимо девушки с обложки.

— А-а, — протянул он, по-видимому на миг погрузившись в собственные мысли, а потом, внезапно вернувшись в реальность, с опаской добавил: — Было бы хорошо, если бы я не понимал так отчетливо, на какой риск иду, участвуя в этих съемках.

— Тогда нам необходимо постараться сделать все как можно лучше, — сказала Грейс, — чтобы вы спокойно спали по ночам.

— Должен признать, что стал спать лучше, зная, что вы играете Джорджи.

У Грейс потеплело на душе.

Следующая неделя прошла продуктивно. Грейс наслаждалась, сознавая, что верно играет Джорджи и не разочарует ни саму себя, ни Бинга, ни кого бы то ни было еще. Она получала удовольствие и от общения с Эдит, которая насмешливо заметила:

— Не такая уж радость одевать тебя для этой роли, Грейс. Где вызов, если мне не приходится превращать твою долговязую фигуру в подобие песочных часов?

Угнетает, когда из красивой женщины приходится делать несчастную.

— Взбодрись, Эдит! Хич писал мне, что, вероятно, будет делать фильм во Франции. Такой, как он выразился, игристый. Разве не весело?

— Хич? Игристый? Должно быть, он влюбился!

— Надеюсь, не в меня! — рассмеялась Грейс.

Эдит одарила ее предостерегающим взглядом, и Грейс швырнула в нее один из бесформенных свитеров Джорджи Элджин. Потом взяла одну из тех практичных коричневых туфель, которые ей приходилось носить на съемках, и пошутила:

— Надену-ка их на следующую встречу с Хичем. Это наверняка излечит его от влечения, если он его ко мне питает.

Эдит фыркнула:

— Либо он попросит тебя нарядиться монашкой и травить самые грязные анекдоты про католиков.

И они обе просто покатились со смеху.

В конце недели прилетел Олег, и Грейс встретила его в аэропорту. Стояли теплые розовые сумерки, она приехала на спортивном красном кабриолете, в любимых круглых солнцезащитных очках и повязав вокруг головы шарф от «Эрмес» так, как ему нравилось. Пристроив чемодан на заднем сиденье и поцеловав ее в щеку, Олег тоже надел очки от солнца, сплел пальцы на затылке и заявил:

— Может быть, мне тут и понравится. Когда я уезжал из Нью-Йорка, там дул жуткий ветер.

— Олег, милый, погода — часть своеобразия Нью-Йорка, — мурлыкнула Грейс. — Не надо наговаривать на нее.

Но сама вынуждена была признать, что начинает привыкать к калифорнийскому солнцу среди зимы и наслаждаться его теплом и светом.

На следующий день Грейс взяла выходной, и они катались на ее машине по холмам, устроили пикник с холодным цыпленком и белым вином, потом ленились в ее заново обставленной квартире, в основном валяясь в постели, а затем уселись во внутреннем дворике с Ритой и Сидни, который приехал несколько дней назад. Эти двое хорошо ладили, и они так хорошо веселились все вместе, попивая приготовленный Сидни шипучий лимонад и обмениваясь новостями об общих знакомых по Нью-Йорку, что Грейс и Олег едва не проворонили время, на которое заказали столик в клубе при отеле «Амбассадор».

За ужином с устрицами и нью-йоркскими стейками — они просто не смогли удержаться, увидев это блюдо в меню, — разговор шел о предстоящих проектах и показах Олега, а потом наконец добрался до работы Грейс.

— Ну и как оно — работать с Бингом Кросби? — спросил Олег, кладя вилку с ножом и вытряхивая из серебряного портсигара сигарету.

— Вначале не все шло гладко, но теперь мы подружились.

Она рассказала Олегу о тревогах Бинга и о том, как тот изменил свое мнение о ней. Олег прикурил сигарету, глубоко затянулся, потом выпустил дым в сторону от Грейс, зная, что она не любит этой его привычки, и отрывисто произнес:

— Быстро он.

— Что быстро?

— Передумал насчет тебя.

Грейс показалось, что кожу на шее сзади пощипывает, как будто от какой-то угрозы. Олег словно бы намекал на что-то, но она не могла сообразить на что. Обычно он всегда вел себя участливо, и она ожидала от него чего-то вроде: «Ну конечно! Как он вообще мог в тебе сомневаться?»

— Небось, взглянул на тебя и сразу понял, как ему повезло, вот и все, — добавил Олег без своих обычных одобрительных интонаций.

— Я чувствую, ты пытаешься мне что-то сказать…

— Да ладно тебе, Грейс. Уверен, Бинг так же хорошо, как я, знает о твоей склонности к мужчинам постарше, с которыми ты снимаешься.

Ощущение, которое начиналось как покалывание иголочек внизу затылка, теперь расползлось, будто сыпь, по всему телу. Грейс точно не знала, что именно Олегу известно о ее закончившихся романах, а его осуждающий тон был неприятен. В конце концов, вряд ли он сам достался ей девственником.

— Олег, неужели ты веришь всему, что пишут в газетах? — спросила она.

Он снова затянулся сигаретой и, не отвечая, стряхнул пепел в серебряное блюдечко на столе.

— Милый, — самым бархатным своим голосом проговорила Грейс, — всем известно, что я влюблена в тебя.

— В этом городе фантазий такие вещи не имеют значения.

— Ты вроде бы говорил, что мог бы тут прижиться, — проронила она, гадая, не обкидало ли ее на самом деле крапивницей. Ей до дрожи хотелось закончить этот разговор.

Он вновь не ответил, но его молчание было таким же агрессивным, как брань или пощечина.

— Олег, журналисты будут писать обо мне, — продолжила Грейс, — но все это ложь. Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что сумеешь не обращать на нее внимания. Я хочу быть только с тобой, — закончила она и, многообещающе положив руку ему колено, заглянула в глаза, надеясь выразить взглядом всю глубину своей любви.

Прошло больше времени, чем ей хотелось бы, но в конце концов Олег накрыл ее руку своей, нежно сжал пальцы и с виноватым вздохом сказал:

— Прости меня, Грейс. Просто у меня не было ни к кому таких сильных чувств… уже очень давно.

Грейс с облегчением вздохнула:

— И у меня тоже.

Нежно поцеловав его в губы, она подумала: «Бедолага. Мне нужно быть с ним побережнее, у него такое ранимое сердце».

Олег удивленно улыбнулся.

— Какая приятная новость! — И поцеловал ее в ответ.

«Надеюсь, он тоже будет со мной бережен», — мелькнуло в голове у Грейс.

Глава 17

Прямо из Лос-Анджелеса Грейс полетела в Бого-ту, столицу Колумбии, на съемки «Зеленого огня». Ей хотелось бы так же предвкушать встречу с Южной Америкой, как это было с Африкой, но у нового фильма отсутствовал тот потенциал, а у его актерского состава — та взаимная приязнь, которые отличали работу над «Могамбо».

Олег предложил поехать с ней, и она отказалась — разговор у них вышел очень деликатный. Но он, похоже, был сильно занят работой в Нью-Йорке и не испытывал особых сомнений в преданности Грейс, а потому не стал спорить или, хуже того, пытаться заставить ее почувствовать себя виноватой из-за отъезда.