Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

Но вот как-то она стала восторгаться тем, что удалось урегулировать какую-то проблему между Францией и НАТО. Она увлеклась и не сразу заметила недоумение на моем лице.

Когда же это стало явным для нее, она с досадой хлопнула себя по лбу и воскликнула: «Ах, Дубинин, я ошиблась! Я же должна была сказать это не вам, а в американском посольстве!»

Не забывал я и своих друзей из мира культуры, разнообразя встречами с ними профессиональные разговоры на политические темы. Приобрел и одного нового — писателя Мориса Дрюона. К этому времени я перевел «Французскую волчицу» — одну из книг его серии «Проклятые короли», и это сблизило нас. Во время моего пребывания во Франции он был избран в академию и мне было приятно принять участие в церемонии вручения ему друзьями золотой шпаги «бессмертного», как принято величать во Франции академиков.

Морис Дрюон был очень доволен огромным успехом его книг в нашей стране, но никак не мог понять, как можем мы публиковать их, ничего не платя авторам.

— Объясните Москве, — просил он меня, — что для писателя издание его книги за рубежом — это нечаянная радость, что-то приятное, на что он не рассчитывал. Это, конечно, добавляет ему удовольствия. Но писатели — люди, и получение в дополнение к этому какой-то суммы денег ни для кого не лишняя вещь. Пусть в Советском Союзе подумают, сколько недоуменных вопросов среди зарубежных деятелей литературы можно было бы снять, сколько друзей приобрести, если бы ваша страна стала действовать как большинство других.

Ответить на такие вопросы было трудно. Используя поддержку посла, я настойчиво ставил их перед Москвой.

За связи в области культуры я ответственности в эту командировку не нес, но по старой памяти следил за ними. Интерес французской публики к нашим художественным коллективам, исполнителям оставался очень большим. Обмены в этой сфере стали лучше планироваться, приобрели систематичность. Что же касается отношений с творческой интеллигенцией Франции, то они осложнились. Пресловутый пленум ЦК партии по идеологическим вопросам не был понят даже в руководстве компартии. Ее позиции среди деятелей культуры левых настроений были довольно сильными. Коммунисты это ценили, способствовали, например, созданию великолепного музея Ф. Леже на Лазурном берегу. И вдруг вторжение КПСС в свободу творчества, удар как раз по тем школам живописи, представители которых во многом сочувствовали деятельности ФКП. Само руководство ФКП хранило молчание, но член политбюро Ролан Леруа, отвечающий за связи с интеллектуалами, открыто выражал в беседах с представителями посольства свое несогласие.

В проблему выросло вручение ленинской премии мира П. Пикассо, который жил во Франции. Ни на какую торжественную церемонию он не соглашался. Москва старалась как-то решить этот вопрос, действовала через разных наших деятелей культуры, которых принимал Пикассо на дружественной основе, чтобы уговорить его принять премию. Особенно много этим занимался С. Юткевич. Он рассказывал мне, что как-то Пикассо, выслушав его в очередной раз, бросил ему в ответ, стоя перед мольбертом и не оборачиваясь:

— Ну где у тебя медаль? В кармане? Давай ее мне…

Для выразительности он даже протянул в сторону Юткевича руку.

С. Юткевич возмущался у нас в посольстве. Я не требую, говорил он, чтобы там (он поднимал палец вверх) любили или понимали то, что рисует П. Пикассо. В конце концов это дело вкуса. Но хотя бы уважали великий подвиг труда этого человека. Ведь он работает каждый день, с утра до ночи. За одно это он герой, а Советский Союз — страна труда.

Портились отношения даже с такими нашими друзьями как Ив Монтан и Симона Синьоре, которые занимали все более критическую позицию в отношении Советского Союза.

Ритм моей работы в посольстве был высоким. Оба посла предпочитали держать меня под боком, поэтому поездки по стране стали для меня большой редкостью. Хотя сама по себе поездка дипломата по Франции — далеко не прогулка. Большинство политических деятелей страны крепко привязаны к своим избирательным округам. Даже занимая высокое положение в Национальном собрании или Сенате, они пуще всего дорожат постом мэра, пусть даже какой-нибудь совсем небольшой деревушки, потому что там корни всей их политической карьеры и лишиться их весьма опасно. Контакты с этими деятелями в их родных местах очень полезны. У меня сложилась хорошая дружба с заместителем председателя Национального Собрания Пальмеро. Он был мэром средиземноморского города Ментоны. Я там бывал неоднократно и даже получил почетную грамоту от мэрии этого города, который стали все больше посещать наши артисты. Побывал там и Ю. Гагарин. В Ментоне, как известно, умер Луначарский. Попав в сталинскую эпоху в опалу, Луначарский был направлен послом в Испанию, но по дороге сдало сердце. При Хрущеве Москва решила воздвигнуть в память о нем стелу в Ментоне, и меня отправили на эту церемонию. Там не обошлось без приключения. Мэр придал церемонии максимальную торжественность: собрались все городские власти, строй жандармов и полицейских и даже толпа не почитателей, конечно, Луначарского, а любопытствовавших посмотреть на необычное для города мероприятие. Выступили сам Пальмеро, дочь Луначарского, я. Оркестр бодро исполнил «Марсельезу». Наступила очередь нашего гимна. Музыканты его не разучили, и поэтому была включена звукозапись. И что же? Над площадью поплыла «Калинка» в замечательном исполнении Краснознаменного… Я пробежал взглядом по присутствовавшим: все они застыли в позах полного уважения, как это и требуется, когда исполняется гимн дружественной страны. Все военные чины — навытяжку, руки вздернуты к козырькам. А Калинка-малинка все набирала и набирала свой залихватский темп.

— Дубинин, — прошептал обомлевший Пальмеро (он рядом со мной, конечно, тоже навытяжку), — это, кажется, не совсем то?

— Совсем не то, Пальмеро.

— Что же делать?

— Не шевелиться!

Церемония благополучно завершилась. Последовал бокал шампанского, тут и выяснилось, что кто-то поставил пластинку не той стороной…

Как-то незадолго до отъезда из Франции мы вырвались всей семьей в Авиньон. Кроме нас с женой, старшая дочь — ей лет двенадцать — и две другие — двойняшки — они еще и до трех лет не доросли. Всем этим караван-сараем мы посещали небольшие населенные пункты в окрестностях. В каждом — прием в мэрии. На каждом приеме многочисленные приглашенные. Конечно, речи и, конечно, вино, вино, вино: «Бокал в честь почетного гостя», — как говорят французы. Тем более, что это район знаменитых вин Шатонеф дю пап. Детей наших французы обязательно приглашали в зал, и те устраивались в сторонке, оставаясь, как мы думали с женой, по крайней мере, в отношении малышек, безразличными свидетелями занятий взрослых. Но, как оказалось, мы ошибались.