Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

Одним словом, направление усилий посольства было определено, но в конце августа того 1963 года С. Виноградов отправлялся в очередной отпуск все еще без багажа каких бы то ни было достижений. Они пришли, и пришли, как это бывает, даже в такой, казалось бы, организованной области деятельности, как дипломатия, неожиданным образом. Случилось это так.

Посольство получило из Москвы информацию о том, что в марте 1963 года жюри некоей «премии Галабера» присудило эту премию за выдающийся вклад в развитие астронавтики первому в мире космонавту Ю. А. Гагарину. Правда, не одному. Другими лауреатами были американский космонавт Глен, два советских и несколько французских ученых. Основатель премии Галабер выражал надежду, что лауреаты смогут лично получить награды в Париже в период проведения во французской столице большого международного астрономического конгресса в конце сентября — начале октября. Москва спрашивала наше мнение, как отнестись к этому.

Имя Гагарина гремело по всему миру. Он был желанным гостем в разных концах земного шара. Его приглашали монархи, президенты, правительства. Но на такую возможность во Франции, с учетом рассказанного выше о состоянии наших отношений с этой страной, рассчитывать не приходилось. Вместе с тем у посольства не было сомнений в полезности приезда Ю. Гагарина во Францию, о чем мы и поспешили сообщить в Москву. Но выдаст ли французское правительство визу советскому космонавту? Москва поручила нам выяснить это прежде, чем принимать окончательное решение. Мне было поручено детально разобраться во всем этом.

И вот 29 августа мы вместе с работником группы науки и техники Поленовым беседуем с Галабером. Милый, очень приветливый человек. Он сам и его жена страстно увлечены всем, что связано с космосом. Галабер фабрикант средней руки. Свои накопления он вложил в премию его имени. При выборе первых ее лауреатов жюри сочло за честь присудить ее первооткрывателю космоса.

Уверенности у Галабера, что виза для Гагарина будет получена, нет. Напротив, ему известно, что МИД Франции, то есть политические инстанции страны, тормозят дело.

Я отправляюсь к Жаку де Бомарше, с которым успел неплохо познакомиться, ставлю вопрос. Слышу в ответ: поинтересуюсь. Уходят дни, недели, ответа нет. Его мы получили лишь 20 сентября, всего за неделю до намечавшегося прибытия Гагарина. «Виза выдана будет», — говорит мне Бомарше. Правда, добавляет: «Мы надеемся, что во время своего пребывания во Франции Гагарин не будет выходить за рамки обозначенных целей его приезда». Не только для нынешнего читателя, но и для нас, современников той эпохи такое предупреждение в отношении человека, имени которого суждено было навсегда остаться в истории человечества, звучало кощунственно. Добавлю большее: французское правительство полностью самоустранялось от приема Гагарина, отказалось организовывать какие-либо официальные контакты с ним и даже обеспечивать полицейское сопровождение в целях безопасности. Однако акцент я хочу сделать не на всех этих нелепых ограничениях и оговорках, а на том, что решение французских властей было положительным, и это приобрело в тот момент большой политический смысл. Что же касается всего остального — посмотрим, что произойдет дальше.

27 сентября самолет Аэрофлота с Гагариным на борту приземлился в аэропорту Бурже. С ним, прервав отпуск, во Францию вернулся и С. Виноградов. Уже около трапа Гагарина встречала толпа парижан. Если до этого о визите Гагарина писала только газета французских коммунистов «Юманите», то тут разом, как порох, этой новостью вспыхнули все средства массовой информации Франции. Как бы соревнуясь друг с другом, газеты публиковали на первых страницах крупные фотографии Гагарина, материалы о нем и его визите, о советских достижениях в космосе. Даже информация о турне по одному из районов Франции де Голля в этот и последующие дни была отодвинута на второй план, С каждым днем, с каждом часом сам Гагарин усиливал благоприятный эффект своей открытостью, меткостью своих замечаний, благожелательным стилем общения с печатью, умением прекрасно ориентироваться в обстановке, быть интересным собеседником в обществе людей самого разного общественного положения.

Успех его пребывания нарастал, как снежный ком. Уже на третий день Гагарина в торжественной обстановке и совершенно официально принимал в мэрии фешенебельного французского курортного города Довиля его мэр — видный деятель деголлевского движения граф д’Орнано. Затем последовали мэрии рабочих пригородов Парижа и, наконец, самого Парижа, встречи в Национальном Собрании и Сенате Франции, не говоря уже о завтраке от политбюро французской компартии во главе с Морисом Торезом. Премия Галабера, участие в астрономическом конгрессе — все это отошло на второй план. Французская общественность самого высокого уровня с энтузиазмом встречала первого в мире космонавта, посланца Советского Союза. Французское правительство вынуждено было подправлять положение по ходу дела. Никто из официальных лиц, разумеется, не вспомнил о несуразных ограничениях для пребывания Гагарина. Около автомашины Гагарина появился эскорт мотоциклистов. Министр иностранных дел Кув де Мюрвиль, принимая посла в дни визита Гагарина, счел необходимым выразить надежду, что пребывание Гагарина проходит нормально. Первооткрывателю путей в космос выпала миссия открыть и новый, длящийся по сути дела по сей день, период сближения между двумя странами. Старт был красивым. Правда, это был только старт, Впереди нас ждала непростая борьба и много усилий.

Мы развернули работу в пользу развития отношений между Советским Союзом и Францией с широким спектром государственных и общественно-политических деятелей Франции.

Главное внимание уделялось, разумеется, де Голлю. Почва для этого была неплохо подготовлена. Была история с боевым содружеством во время войны. Но была и прозорливость С. Виноградова, который в течение нескольких лет, когда де Голль, по мнению многих в самой Франции, навсегда ушедший от дел, жил вдалеке от политической жизни страны, сумел установить с ним контакт и время от времени посещал его. И по сей день свидетели тех лет во Франции помнят, что после второго пришествия де Голля к власти за С. Виноградовым прочно утвердилась характеристика самого голлистского из послов — визитная карточка большой ценности.

Я был участником официальных бесед с де Голлем как С. Виноградова, так и сменившего его В. А. Зорина. Они отличались подчеркнутой корректностью, были лишены какой-либо фамильярности. Де Голль вел беседы, оставаясь за своим письменным столом. Всегда внимательно выслушивал посла. Сам де Голль был в высказываниях предельно четким, демонстрировал глубокое знание состояния советско-французских отношений, никогда не привносил в разговоры идеологической остроты, был уважителен к руководителям Советского Союза. Правда, в этом отношении у него чувствовалась своя шкала ценностей. Он не понимал советскую манеру смешивать с грязью каждого предыдущего лидера, будь то и Сталин, встречи с которым явно произвели на него большое впечатление. В 1964 году, выслушав рассказ С. Виноградова об установлении, как тогда говорили, коллегиального руководства в СССР после смещения Н. Хрущева, де Голль позволил себе откровенно выразить недоумение. «В стране, — сказал он, — обязательно должен быть один человек, несущий ответственность за государственные дела». В беседах с советскими представителями он оставался очень сбалансированным в оценках третьих стран и их руководителей, хотя умел краткими замечаниями выразить свое мнение. «Ох, уж эти американцы, — заметил он в одной из бесед с А. Н. Косыгиным, — они смеют утверждать, что производят шампанское». В устах француза этим было сказано очень многое.