Путешествия Элиаса Лённрота. Путевые заметки, дневники, письма 1828-1842 гг. - Элиас Лённрот

мне до самого вечера и еще два следующих дня. Хуже всего он пел в последний день и никак не мог вспомнить новые руны, все повторял старые, уже записанные мною в первые дни.

Мартиска и сам сочинял стихи. Когда-то он сидел в тюрьме, сначала в Каяни, затем в Оулу, по обвинению в краже оленей, что нередко являлось причиной раздоров между соседями, живущими по разные стороны границы. На нашей стороне повсеместно жаловались, что стоит оле­ню чуть переступить границу или просто подойти к ней, как на русской стороне тут же вылавливают или убивают его. И вот недавно народная жалоба дошла наконец до правительства, которое назначило из сената «первого», по словам крестьян, человека после царя для рассмотрения жалобы. Но решение пока не было вынесено и обнародо­вано, и оленей крали пуще прежнего. Однажды вечером я видел, как двух пойманных оленей подвели к одному из домов в Лонкка. Я спросил, как же это они не боятся от­лавливать оленей, если их уже обвиняют в краже. Они ответили, что нынче самое подходящее время для этого, ведь все равно все спишется на прошлое, а с прошлого какой спрос.

Причина этих досадных приграничных краж в том, что у нас держат оленей, а на русской стороне нет. Именно это обстоятельство побуждает жителей здешних мест счи­тать бродящих возле границы и за ее пределами оленей ничейными, ищущими себе хозяина. Бояться им нечего, возбуждаемые нашими людьми тяжбы из-за множества правовых уверток, как правило, ни к чему не приводят. Но если бы даже и удалось выиграть дело, то прибыли истца не покрыли бы судебных издержек, говорил один житель из Лонкка. Иначе обстоит дело в более северных пригра­ничных районах: у жителей обеих сторон имеются свои олени, дело каждого заботиться о том, чтобы его олени никому не досаждали. В районе Лонкка один финский кре­стьянин попытался покончить с кражами, взяв себе в ком­паньоны по пастьбе оленей русского[82] крестьянина. Так ему легче уследить за тем, чтобы соседи не убивали оленей, но предотвратить вышеупомянутые кражи и ему не под силу.

Однако вернемся к Мартиске. Будучи в тюрьме по об­винению в краже оленей, он сочинил там стихи про это. Он спел мне руну, которая, по его словам, неполная, он уже многое забыл из того, что сочинил. Я собрал воедино все, что помнил и сам автор, а также и другие лица. Зву­чит это следующим образом:

В Похьёле олень родился,

к нам напет олень из Лаппи,

оттого и швед скандалит,

неспокойно на границе.

Осенью случилось это,

перед самою зимою:

шведские явились власти,

в Куусамо приход проникли.

Весь народ пришел в движенье,

держит путь в места иные.

Встал на лыжи Хассалайнен,

уходил на лыжах Хутту,

убегал и Ойкаринен.

Вот приходят в Лауттолампи.

Путь оттуда в лес уводит.

«Это что?» — «Да так, безделка!» —

«Здесь следы». — «И что ж такого?» —

«След от лежки!» — «Эка важность!»

Дальше в лес они стремятся.

Чудеса вдруг увидали:

средь утесов — олененок,

между скал застрял, бедняга.

За ноги весь день тащили,

голову освобождали,

морду из камней тянули,

что застряла средь утесов.

Закричал тут громко Хутту,

поддержал его и Кела.

«Это что еще за чудо?

Это что еще за диво?»

У него глаза живые,

уши чуткие, все слышат,

есть на шее колокольчик,

малости лишь не хватает —

нет дыханья у бедняги.

Принеси дыханье, ветер,

грудь дыханием наполни.

Кела в колокол трезвонит,

колокольчиком бряцает,

слышен в Куусамо бубенчик,

стук летит до Куусиваары,

звон до Кианты несется.

Буйный Антти, Хутту сын,

с ним Микитта слабоумный

в Вуоннинен бежать пустились,

все местечки озирают.

Хутту все углы обрыскал,

все обнюхал уголочки,

что там бабы набросали,

кинули девицы Тийро.

Все сложил в свою котомку,

все объедки, что собрал он, —

харч в пути не помешает,

всякое в пути бывает,

все случается в дороге.

Хутту здесь и вовсе спятил,

ошалел совсем Микитта.

Восемь мужиков вертелись,

усмиряли одного,

полночью его скрутили,

необутого связали,

прямо в рог его скрутили.

«Ну, пора в дорогу, Мартти?

В Куусамо теперь пойдем мы,

в город Оулу путь направим,

где вовек не светит солнце,

где вовек не светит месяц».

Тут сказал карел несмелый

самому себе в защиту,

уклоняясь от расправы:

«Слышь ты, Курвилы хозяин,

уж теперь скажу я правду.

Слышь, как бык ревет, который

прошлой осенью заколот,

прошлою зимой зарезан,

в Хойвуле бычок прикончен.

Мясо — в пузо, кости — в землю,

шкура продана в Шуньгу,

в города на студень — ноги».

Юрки был виноторговцем,

Он ходил через границу,

он возил вино ночами,

развозил при лунном свете,

всех к вину он приглашает.

Тут-то их и осенило:

хороша у Анни лошадь

Мартти довезти до места.

Юрки лошадь дать согласен,

Анни спорит, распрягает,

рассупонивает лошадь.

Взят был конь без разрешенья.

Вот уже в дороге Мартти,

тот в пути, кто съел оленя.

В Швеции все веселятся,

в Куусамо ликуют люди:

вот уже в дороге Мартти,

тот в пути, кто съел оленя.

Бабы все вокруг хохочут,

все хозяева довольны.

Вот уже в дороге Мартти,

Едет-катит Карьялайнен,

уезжает он надолго,

не навек ли уезжает.

В Куусамо его везут.