Спокойной ночи, крошка - Дороти Кумсон

А чтобы сделать это, я должна чувствовать себя отстраненной от ребенка. Отчужденной.

Не касаться живота, не становиться перед зеркалом в спальне, наблюдая, как меняется мое тело.

Когда я проходила обследование на двенадцатой неделе беременности, Стефани, державшая меня за руку, охнула, глядя на экран. А я не смотрела. Я смотрела в потолок, закусив нижнюю губу. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не посмотреть на снимок УЗИ, где видны были ручки и ножки ребенка, его голова, позвоночник, сердце.

Врач спросила меня, все ли в порядке. Спросила, почему я не смотрю на экран. Я пробормотала что-то о том, что мне нужно сосредоточиться, чтобы не выпустить содержимое переполненного мочевого пузыря. Мол, я потому и привела с собой подругу. Она запомнит все подробности вместо меня.

Стефани была так счастлива, что обнимала меня три минуты после того, как я сходила-таки в туалет. Она спросила, не хочу ли я посмотреть на снимок, но я отказалась, сказав, что он принадлежит ей.

Я не могла посмотреть на него. Это создало бы связь между мной и ребенком. Ментальную связь, эмоциональную связь. Связь, которую я не могла себе позволить.

Если я позволю себе такое, то утрачу себя. Потеряюсь в мире фантазий, в которых после родов ребенка отдадут мне. В которых мы с отцом ребенка будем жить вместе долго и счастливо. В которых я получу то, о чем мечтала пару лет назад.

В последние три недели Мэл стал необычайно внимателен ко мне. Он готовил мне ужин, приносил чай, заставлял укладываться в кровать. Он делал такое и раньше, но теперь что-то изменилось. Я не уверена, что именно, но теперь Мэл обеспокоен больше, чем раньше.

Может, он догадался, что я планирую уехать примерно на год после того, как ребенок родится. Только так я смогу отдать им малыша. Я сяду в самолет и облечу весь мир. Мне нужно будет свободное пространство. Мне нужно будет находиться подальше отсюда. Далеко-далеко.

Когда я вернусь, надеюсь, я смогу воспринимать этого ребенка как их дитя и ничье больше. Я смогу отринуть мысли о том, что я поспособствовала его появлению на свет. Наверное, Мэл догадался об этом и теперь не хочет, чтобы я уезжала. Поэтому он и готовит для меня, поэтому так открыто выражает свою благодарность, поэтому и напоминает мне о том, как много я для него значу.

Мэл накормил меня превосходным ужином: тушеная брокколи, гренки с бобовым соусом и сыром, молодая картошка, сбрызнутая оливковым маслом, йогурт с персиком.

А потом он спросил, можно ли ему послушать ребенка.

— Конечно, — ответила я.

Мэл встал на четвереньки на диване, поднял мою футболку и осторожно приложил ухо к животу. Я смотрела на его голову, на светлые завитки на затылке. Мне хотелось коснуться их, погладить его по голове. Я испытывала это желание в те годы, когда была влюблена в него. Мне хотелось, чтобы Мэл поднял голову и наши взгляды встретились. Я хотела, чтобы он потянулся ко мне, чтобы его пальцы срывали мою одежду. Мне хотелось раздеть его. Мне хотелось…

Я запрокинула голову, стараясь дышать ровнее. Мне нельзя думать об этом. Это все гормоны. Они вызывают такие желания. А теперь, как я и боялась, гормоны вызвали во мне скрытые на задворках души чувства. Эти чувства не умерли, они лишь были спрятаны, погребены в самой глубине моего сознания. Когда я испытывала их в юности, они были безответными, а теперь и вовсе запретными, ведь мы оба были счастливы, сделав свой выбор. Правда, Кейт бросил меня из-за того, что я согласилась стать суррогатной матерью, но до этого я была счастлива с ним. А Мэл нашел любовь всей своей жизни.

Я сделала еще один вдох, задержав воздух, чтобы очистить мысли.

Я заставила себя подумать о Стефани. Моей подруге. Его жене. Женщине, ради которой я пошла на это. Женщине, которая отдала бы все, что угодно, чтобы суметь родить ребенка самой. Я не могла предать ее. Не могла влюбиться в ее мужа.

Обычно мыслей о ней, воспоминаний о ней было достаточно, чтобы пресечь подобные нежеланные эмоции и устранить похоть.

Мэл отодвинулся, и я подумала, что сейчас уже безопасно будет посмотреть на него.

Мэл улыбался, словно ребенок только что рассказал ему что-то поразительно прекрасное. Мне нравилось, как улыбка смягчает его черты, озаряет лицо. «Унаследует ли ребенок его улыбку? Его глаза? Его нос?» Я думала об этом и никак не могла остановиться.

— Я люблю тебя, малыш, — прошептал Мэл, нагнулся и нежно поцеловал меня в живот.

Мое сердце замерло. Все вокруг замерло.

Стефани часто говорила с ребенком, говорила ему, как любит его. Но она никогда не целовала мой живот. И я надеялась, что такого не случится. Я не хотела бы настолько сблизиться с ней.

Мэл тоже такого раньше не делал, и я не хотела сближаться и с ним. Мне и так приходилось нелегко. Я не справлюсь, если Мэл захочет большей близости.

Я могла все время напоминать себе, что рожаю этого ребенка для другой семьи, и могла справляться со своими проблемами, думая, что делаю это для кого-то особенного. Я могла бы сделать такое только для двух человек в мире — для Корди и Мэла. Больше ни для кого. Но я не могла пойти на это, если Мэл перестанет быть моим другом. Я постоянно боролась со своими чувствами к нему, списывала их на гормоны… Но если он будет вести себя вот так, я сойду с ума. Я поверю, что… может быть… возможно…

И когда эта мысль начнет расти внутри меня, я сойду с ума.

Я вновь начала ровно дышать, ровно и медленно, стараясь не обращать внимания на боль в груди — мое сердце забилось вновь, и его ритм все ускорялся. Нужно было сказать Мэлу, что ему нельзя прикасаться ко мне вот так. Только как сказать ему об этом, не показав, что для меня это трудно?

Я не хотела, чтобы он что-то сказал Стефани. Она могла бы понять это неправильно и снова начала бы смотреть на меня искоса, следить за каждым моим движением, подозревать меня, считать соперницей. Когда Стефани вела себя так, казалось, она не понимала, что я никогда не стояла у нее на пути. Не понимала, что Мэл будто очнулся от глубокого сна, когда встретил ее. Не понимала, что он никогда не полюбит меня или кого-то еще так, как любил ее.

— Знаешь, о чем я жалею иногда? — Мэл все еще смотрел на мой живот.

— Нет, Мэл, не знаю, но уверена, что ты мне сейчас скажешь. — Я думала о том, когда уже можно будет попросить его еще отодвинуться.

Он сидел слишком близко, и я не могла побороть свои чувства. Мэл словно душил меня. А ведь он просто сидел рядом. Я будто скользила по склону холма навстречу тихой, нежной беседе, навстречу близости… Если я не оттолкну Мэла, не заставлю его уйти, я соскользну вниз. Я останусь у подножия холма и позволю чувствам поглотить меня. Я позабуду о Стефани, я не запрещу Мэлу касаться меня, я буду потакать ему… Я боялась того, куда это может меня завести. И дело не том, что я буду испытывать влечение к Мэлу. Дело в том, что так я не смогу ощущать отчуждение по отношению к ребенку.

Мэл посмотрел мне в глаза, наши взгляды встретились — прямо как в моих мечтах. Он улыбнулся, на его лице сияло счастье.

— Что? Ты почему так смотришь? И о чем жалеешь?

— Мне хотелось бы, чтобы это был наш ребенок. И все это было по-настоящему.

Меня словно ударили в грудь. Мне казалось, что мое сердце разорвалось. Я прижала руку к груди, чтобы ослабить боль, чувствуя, как от ужаса кровь стынет в жилах.

Мэл тут же понял, что натворил. Он испуганно отодвинулся на край дивана — сейчас он был похож на глазастую напуганную горгулью на краю церковной крыши.

— Я не это имел в виду. Я… Ты не должна говорить об этом Стеф. Никогда. — Мэл говорил очень быстро, и я слышала страх в его голосе. — Это не имеет к ней никакого отношения. Честно. Просто… Просто когда-то я думал, что мы с тобой заведем ребенка, вот и все… И я не должен был этого говорить, я знаю. Но мне больше некому это сказать. Прости меня. Давай сделаем вид, будто я ничего не говорил.

Я медленно и осторожно опустила ноги на пол, поднялась, постояла пару секунд, чтобы убедиться, что не упаду, и повернулась к нему.

— Убирайся вон, — прошептала я.

Мэл, качая головой, виновато закрыл глаза.

— Нова, я не…

— Я серьезно. Убирайся вон! — Я дрожала, но в моем голосе сквозила уверенность. — Убирайся вон и больше никогда не приходи сюда без жены!

Мэл встал. Я видела, как дрожат его руки, когда он застегивал рукава рубашки. Мэл нагнулся, поднял пиджак и сунул руки в рукава, кусая губы. Я вывела его из гостиной, проводила до двери. Все это время мои ногти впивались в ладони. Только так я могла скрыть, насколько меня трясет.

Я протянула руку к двери и только тогда поняла, что не смогу отпустить его вот так. Я из кожи вон лезла, чтобы отстраниться от него, а он…

Я развернулась к нему. Мэл отпрянул, увидев выражение моего лица.

— Ты никогда… никогда не хотел меня. Ты ясно дал мне понять, что ты не хочешь меня, не воспринимаешь меня как женщину. И это при том, что ты знал о моих чувствах к тебе. Как ты можешь?! Как ты можешь быть настолько жестоким?! Как ты можешь говорить мне такое? Я вынашиваю для тебя ребенка, а ты считаешь, что можешь такое мне сказать? И что мне ответить? Что мне делать, если вы со Стефани счастливы вместе, если вы хотите завести ребенка? Что я должна чувствовать? Ты представляешь себе, насколько это для меня трудно? Ты понимаешь, что мне приходится постоянно напоминать себе, что это не мой ребенок? — Я покачала головой. — Я не понимаю, зачем ты сказал мне такое, Мэл. Почему ты подумал, что можно сказать что-то настолько жестокое. Я больше не могу видеться с тобой без Стефани. Я не хочу, чтобы ты еще когда-то сказал мне что-то подобное. — Я смотрела на него, стараясь позабыть, за что я люблю его.