Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Ашметьев. Я вас просил, Кирилл Максимыч, покупателя найти.

Зубарев. Нашел, нашел-с; да ведь семьдесят рублей… какая это цена?

Ашметьев. Продавайте, я на эту цену согласен.

Анна Степановна. Какой уж и ты скаред, Кирилл Максимыч, так даже противно смотреть. Ты из-за копейки готов целый год торговаться.

Зубарев. Не скаред я, а экономный человек. Какие времена-то, помилуйте!

Анна Степановна. Нет, скаред. Как ты живешь, как ты одеваешься! А дочь! И не грех тебе? Воспитывала ее из жалости тетка лет до двенадцати, пока дочерей замуж не выдала, а с тех пор она дома болтается — без учителей, без гувернанток, так и выросла, да и теперь без всякого призору.

Зубарев. Да какого ей воспитания, какого призору? Умей шить, вязать, щи варить да почитай родителей — вот и весь женский курс!

Ашметьев. Я ее помню, но едва ли узнал бы теперь; что-то дикое было в этом милом ребенке.

Анна Степановна. А теперь еще больше одичала. В ребенке все мило, а она уж давно не ребенок. Ни манер, ни приличия; не знает никакой сдержанности, делает, что в голову придет, — это для благородной девушки уж просто непозволительно.

Ашметьев. Отчего я не вижу ее здесь?

Анна Степановна. Не знаю, спроси у отца.

Зубарев. У тетки гостила-с…

Анна Степановна. Да уж ты все говори! Я кое-что слышала.

Зубарев. Из особенного уважения к вам, Александр Львович, и к вам, Анна Степановна, и из любви к дому вашему не могу умолчать…

Анна Степановна. Замуж отдаешь?

Зубарев. Ну, еще это далеко, еще бог знает-с.

Анна Степановна. Да кто?

Зубарев. Виктор Васильич Вершинский-с.

Ашметьев. А! Это наш юный преобразователь?

Зубарев. Далеко пойдет, далеко-с… Приехал, оживил нас, поднял на ноги всю губернию, осветил… Во мраке ходили…

Ашметьев. Не понимаю, что ему за расчет жениться на девушке совершенно необразованной.

Зубарев. Любит-с, большое расположение чувствует к моей дурочке.

Анна Степановна. Ну полно, что любить-то? Любить-то в ней нечего! Расчет простой, Александр: именьишко у Вертинского здесь небольшое, а у Вари приданое порядочное, после матери десятин восемьсот. Чего ж ему? Вот он и значительный помещик. В Петербурге, вероятно, карьеру сделать не надеется, там и побойчее есть; а здесь, благо говорить мастер, пожалуй, и в предводители выберут. На безлюдье — и Фома дворянин.

Зубарев. Выберут, непременно выберут: ум, сила, быстрота соображения…

Анна Степановна. У Вертинского, по его краснобайству, большая партия, а ты и спишь и видишь председателем земской управы быть, ты любишь должности с жалованьем; вот вы и ухаживаете друг за другом. Да ты молись богу, что тебе такой жених попался, это для Вари большое счастье: кто ее, сумасшедшую, возьмет!

Зубарев. А она-с… она, можете представить, фыркает… что ты будешь тут!.. Господи!

Ашметьев. Может быть, он ей не нравится?

Анна Степановна. Полно! Разве она людей разбирать умеет? Что на нее смотреть-то?

Входит Марья Петровна.

Анна Степановна, Ашметьев, Зубарев, Марья Петровна.

Ашметьев. Marie, я тебя и не видал еще сегодня. (Целует ее в голову.)

Марья Петровна (Анне Степановне). Вот ваш бинокль. (Подает бинокль.) Анна Степановна (встает). Благодарю, я пойду еще где-нибудь посижу. Пойдем, Кирилло Максимыч, поболтаем. Сысой!

Является Сысой.

Неси за мной кресло.

Уходят: Анна Степановна, Зубарев и Сысой с креслом.

Ашметьев. Ты где была утром, Marie?

Марья Петровна. Я к обедне ездила.

Ашметьев. Вот как! И ты часто ездишь?

Марья Петровна. Каждый праздник. Я теперь выучилась молиться.

Ашметьев. А разве ты прежде не умела?

Марья Петровна. Нет, я умела и прежде, да не так: я теперь хорошо молюсь… Когда у меня горе или мне надо решиться на что-нибудь, я молюсь, Александр, и так мне покойно потом, и так у меня твердо, решительно выходит.

Ашметьев. Прекрасно, Marie, прекрасно! Как это хорошо, кто может. Ну, а песенки ты поешь попрежнему?

Марья Петровна. Нет, теперь редко… А впрочем, иногда…

Ашметьев. Пой, Marie, пой для меня! Этого удовольствия уж нигде не встретишь. Какие-то особенные ощущения вызывают твои песни: может быть, они не совсем изящны, но приятны, очень приятны. Я там, далеко, особенно в Италии, часто вспоминаю о твоих песнях, стараюсь припомнить их; но выходит что-то… Аль-ля-ля-ля-ля — совсем не то. Какая прелесть! Когда горе есть, она молится, когда весело — поет. Какая ты хорошая женщина, Marie, как я люблю тебя.

Марья Петровна. Как у тебя холодно это слово «люблю». Мне кажется, ты хочешь сказать мне: «я тобой любуюсь иногда». А любить — ведь это не то, это другое… Вон крестьяне или крестьянки, если любят кого очень, так говорят: «я жалею его». И это правда: кого любишь, так жалеешь.

Ашметьев. «Жалею, жалею», как это хорошо, в самом деле, это надо записать. (Вынимает книжку и записывает.) Я отправлюсь купаться, скоро и обедать пора. У нас нынче никто не обедает?

Марья Петровна. Не знаю. Вероятно, Зубарев, а может быть, и Вершинский приедет.

Ашметьев. Очень рад буду. (Уходит.)

Марья Петровна, потом Варя.

Марья Петровна (всматриваясь). Кто-то подъехал к парку… или… мимо. Ах, нет, вон бежит… Да это, кажется, Варя.

За сценой голос:

Собирайтесь, девки красны,Собирайтесь в хоровод!Скоро день настанет ясный,Солнце красное взойдет.Ай, малина! ай, малина!Да, это она!

За сценой: «Ой ли, ой ли». — Входит Варя в сарафане, голова повязана платочком.

Варя. Ох, жарко! Сгорю, сгорю! (Снимаете головы платок и обмахивается.)

Марья Петровна (целует Варю). Варюша, милая.

Варя. Здравствуй! Уж я купалась, купалась сегодня утром, а все не помогает. Что это ты такая хорошенькая сегодня?

Марья Петровна. Ну, полно, все такая же.

Варя. Нет, я правду говорю. Если б я была мужчина, я бы тебя зацеловала. И какая ты нарядная!

Марья Петровна. Да разве ты не знаешь, ведь ко мне муж приехал, Александр Львович.

Варя. Ах, так вот что!

Марья Петровна. Тебе отец не сказывал?

Варя. Нет, он со мною другую неделю не говорит. Да меня и дома дня три не было, я у тети в городе гостила. Так прощай!

Марья Петровна. Нет, нет, ни за что не пущу.

Варя. Нельзя. Видишь, какая я растрепанная. Да я к тебе и так не надолго, меня тут дожидается…

Марья Петровна. Кто?

Варя. Провожатый. (Смеется.) Я ямщика наняла.

Марья Петровна. Так отпусти провожатого, ты мне нужна, очень нужна. Я тебя сама отвезу домой вечером.

Варя. Зачем я тебе? Ну, сказывай скорей.

Марья Петровна. После, после, теперь про себя мне говори! Как ты с Вершинским?

Варя. Ах, не говори, видеть его не могу.

Марья Петровна. Поссорились?

Варя. Никакой ссоры.

Марья Петровна. Так что же?

Варя (хладнокровно). Я его возненавидела.

Марья Петровна. Это за что? Каким образом, когда?

Варя. В прошлое воскресенье. Он был у нас целый день, обедал, ну, и ничего.

Марья Петровна. Нравился тебе?

Варя. Не то что нравился, а так себе, не противен.

Марья Петровна. А вечером?

Варя. А вечером возненавидела.

Марья Петровна. Да за что?

Варя. Была у нас помочь, косили большой луг; потом хороводы водили, песни пели, и мы были на лугу. Мне так хорошо, так хорошо, так весело было, подбегаю я к нему: «Хорошо?» спрашиваю. А он сморщил свои губы, ухмыляется, очки свои вздергивает… «Недурно, говорит, однообразно немножко и диковато». Взглянула я на него — чистая птица какая-то: в своем сюртучке, на тоненьких ножках, эти очки… У! Птица! Убежала домой, спряталась, так он и уехал. Отец рассердился.

Марья Петровна. Чем же это кончится, Варя?

Варя. Отдадут меня за него, уговорят. Ведь если б он не жених, так ничего, мужчина как мужчина; а как подумаешь, что такому… А ведь начнут уговаривать — и уговорят, и живи с таким.