Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

Стас говорил вполне сдержанно и не без тайного сарказма, неизвестно на кого более направленного — на Антона Михайловича, на самого ли Льва Степановича, взволнованного звонком настолько, что сразу и выдал весь интерес к этому вопросу. Вот что слышалось Наташе в голосе Стаса, не подозревавшего, что слышат его отчетливо.

— Речь шла о пластиночке одной… Да, да, некой известной французской фирмы… Поражен вашей осведомленностью. Ваши люди перовским тысячу очков вперед дадут. А делал гравер один, я опять же случайно заглянул к нему и узнал нечто о заказе, для него безделушка, он мастер старый, бывалый, до войны получил соответствующее образование у резонных людей… Да… там опыт чистый. Он-то и проговорился, нелицеприятно, грубо даже, я сказал бы — за бутылкой, об известном вам лице, и не только о нем… А я-то знаю, что этот начальник перовский пытается вас подсидеть.

Недавно его люди на Арбат заходили, интересовались картинками, художниками, вещами разными старинными. Друга моего антиквара о чем-то расспрашивали. Нет, гравировщик уехал… Уехал, уехал, в неизвестном мне направлении, а вещицу мне оставил по старой дружбе… А вот это другой разговор… Можно и в виде бумажечек… Как вы скажете, пластинку так пластинку, но сумма будет другая… Если вы согласны, вещь при мне… Тогда другое дело… Припрятана в надежном месте… Да кто же, кроме меня, может о ней знать… Только о вашем благе, Лев Степанович. Ваши уроки, ваши уроки… Нехорошо с его стороны, гнусно, гнусно… Да внушением ограничиться, внушением, Лев Степанович, но внушить основательно, торжественно. Вот до чего доводит неправильная любовь к искусству, несовершенная тяга…

Дальше Наташа уже не слушала. Было противно и тягостно на душе. До чего же дошел мерзавец. И этот, старый подонок, кажется, заинтересовался. Что он с матрицей делать-то будет? Во Францию повезет, негодяй. Вместе с ее картинами. Да, конечно, там реализовать фальшивые бумаги известной французской фирмы. Где же еще? Здесь они вряд ли котируются. Хотя как знать…

Наташа вышла из подъезда и побрела без цели, без смысла, только чтобы куда-нибудь идти. Что она может предпринять сейчас? Идти ей некуда. В мастерской этот фавн засел, ее дожидается, явно не для того, чтобы об искусстве с ней говорить. В разгромленную квартиру? Нет… Одно воспоминание об этом, в кепочке, которого «они» называли «жучок», приводило ее в содрогание. Да и, верно, там дожидаются уже псы этого Киргуду. А от мастерской ее никто не выслеживал пока… Пока…

Сейчас все стало неверно, зыбко, все готово измениться вот в следующую же секунду, и не в лучшую сторону.

Наташа забрела в скверик, присела на скамейку. На качелях качались дети, звонко перекрикивались:

— А я выше тебя взлечу!

— Нет, я!

— А у меня все равно всех выше получилось.

Младенцы мирно посапывали в колясочках, а их мамы вели оживленные беседы друг с другом, наверное, обсуждали предстоящее приготовление ужина к возвращению мужей с работы. Так было здесь уютно, по-домашнему, что захотелось плакать. Она вспомнила недосягаемых д ля нее Тонечку и Васеньку, и ей стало совсем тошно. Она поймала себя на мысли, что это «нет, я!» и «всех выше получилось!» — восклицания братишки, и вдруг мимо нее проехал велосипед без седока. Маленький трехколесный велосипед, на таком она каталась, когда ей было столько, что даже припомнить мир, соответствующий прожитому времени, было невозможно.

Наташа пригляделась к велосипеду, — ну точно, он такой же, только резиновый огромный клаксон надет на одну из обтянутых резиной ручек, да спицы, во избежание попадания туда детских пальчиков, обтянуты пластиком. Пожалуй, и колеса потолще. Ну конечно, ведь в те годы резина была особенной, промышленной, из нее же изготавливались шины для огромных, нужных государству машин. А эти большие, нарядные колеса, какого-то оранжевого цвета, совсем из другой резины, именно из той, из которой должны делаться колеса маленьких велосипедов и игрушечных машин.

Велосипед, словно услышав ее признательность, остановился, повернулся к ней мордой, подъехал и встал, упершись рулем, как рогами, в колени Наташи.

— Ребенку, которому едва исполнилось три года, — услышала она, — подобные испытания противопоказаны.

— Да вы, никак, из продвинутых? Ценю вашу смелость… ценю вашу смелость… но пожалейте будущее ребенка…

В разрывах плотно-резинового, с привкусом оранжевой именно резины пространства Наташа уловила, что это речи мамочек с колясками, располагавшихся в нескольких шагах. Но все они были неимоверно далеко именно потому, что располагались рядом.

«…Вашу смелость, вашу смелость»… — звучало в ее мозгу одновременно надменно и даже цинично и в то же самое время спасительно.

«Хоть что-то осталось», — подумала она, на несколько мгновений осознавая реальность происходящего с ней сейчас.

Вместо странного велосипедного руля, внезапно отвернувшегося, она уткнулась в собственную и настоящую сумочку, чувствуя себя рыжей белкой, склонившейся к орехам. Она обнаружила, что совершенно нет сигарет, и следом за этим решила проверить кошелек. Денег оставалось только на телефонную карту, пачку «Голуаза» и бокал мартини. В том, что она выпьет этот бокал, она не сомневалась.

Наташа аккуратно отодвинула велосипед, стараясь не причинить ему беспокойства, встала и направилась к ближайшему бару, который находился рядом со станцией метро в недрах большого магазина «Перекресток», работающего круглосуточно.

В сумерках полупустого бара она выбрала самый темный уголок и водрузила на нос солнцезащитные очки.

Сейчас она даже в случайном бармене готова была увидеть преследователя.

Он появился сразу. Наташа даже не поняла сперва, что это бармен, исполняющий роль преследователя. Она сжалась, потом набрала в грудь воздуха, надулась и произнесла фразу, которую после не смогла бы воспроизвести в состоянии самого крайнего испуга, это был языковой шедевр, представляющий самое крайнее изумление иностранки перед сумерками чужой страны:

— Мар-ти-ни… Йес? — Интонация вверх. — Я не-фа-шно говорю русский. — Интонация вниз. — Ан-дестенд? — Интонация резко вверх.

Ошарашенный бармен переступал с ноги на ногу и явно не знал, что ему предпринять в этой ситуации.

— Мартини с тоником, чистый?

— Мартини с тоником, то е-е-есть с тоником. — Наташа ответила быстро и чисто. Бармен еще более удивился и собрался было немедленно бежать — выполнять заказ, но Наташа его остановила: — Цига-ретт, «Голуаз», плыз, энд э-э-карта, оф телефонн.

— Понял, мэм, — почему-то ответил бармен очень испуганно и исчез.

Наташа поняла, что вляпалась, что образ свой надо было продумать заранее. Поэтому, когда бармен вернулся с подносом, на котором стоял высокий бокал, на три четверти наполненный мартини, лежала синяя пачка «Голуаз» и телефонная карта, она заговорила с ним на чистом английском.

— I am sorry, do you speek English?

— Yes, I do! — обрадовался бармен наконец разрешившемуся недоразумению.

И Наташа поведала ему страшную историю о том, как она заблудилась в этом огромном городе, где у нее нет совершенно никого, ни папы, ни мамы, ни любимого американского дядюшки.

Что ей обязательно нужно доехать до гостиницы «Россия», где она остановилась, но она не знает даже, где находится сейчас и как доехать до гостиницы.

Она шведская художница, приехала в Россию изучать искусство, а чтобы молодой мистер не сомневался в ее дарованиях, Наташа быстро набросала его портрет карандашом для бровей на льняной салфетке. И добавила по-русски:

— Денег на такси тоже нет.

Бармен, казалось, не заметил этой русской вставки и по-английски учтиво предложил ей сумму, необходимую, чтобы доехать до гостиницы, в обмен на портрете автографом. Наташа расписалась и вышла. А бармен, в недоумении разглядывавший ее подпись, долго потом смотрел ей вслед.

«Надо придумать какой-нибудь чужеземный псевдоним, — подумала Наташа, — а то я автоматически расписываюсь своей фамилией. А бармен этот для соглядатая очень продвинутый».