На берегах Ганга. Прекрасная Дамаянти - Грегор Самаров

— Все будет так, как ты велишь, господин, — ответил Хакати, кланяясь. Потом, не оглядываясь, побежал обратно к балагану, откуда только что начала расходиться толпа.

Когда шаги его затихли вдали, Раху, никем не замеченный, вернулся в город.

Час спустя капитан Синдгэм вошел в кабинет губернатора и рассказал ему о раскинутой над страной паутиной и приготовлениях к общему восстанию.

— Неужели они осмелятся? — спросил Гастингс с недоверием.

— Нункомар осмелится на все! — возразил капитан. — Льва и тигра может запугать власть более сильная, но змея, свернутая в клубок, в любое время готова к прыжку, если ей вовремя не размозжат голову, а голова эта — Нункомар! Ваша милость сомневается! — продолжал он, вида, что Гастингс продолжает недоверчиво качать головой. — Вот список лиц, завербованных агентом только в Бенгалии, чтобы подготовить народ и сборные места для оружия и амуниции, которые должны прибыть из Пондишери. Завтра список будет в руках Нункомара, он был бы у него еще сегодня, если бы я не перехватил его.

Он передал губернатору записную книжку Хакати. Гастингс, довольно хорошо разбирающий письменные знаки индусов, начал читать.

— Дело, действительно, опаснее, нежели я предполагал, — сказал он. — Здесь, в самой Калькутте, на моих глазах, у меня под рукой готовится восстание! Но какими судьбами эта книжка попала к вам в руки?

Капитан коротко рассказал все, что произошло час назад. Гастингс смотрел на него с выражением нескрываемого удивления.

— Мне снова приходится благодарить вас, — сказал он. — Вы оказали мне громадную услугу. Я не боюсь открытых врагов, но боюсь тайных. Нужно сейчас же арестовать и допросить всех записанных здесь лиц, это произведет среди них переполох и заглушит восстание в самом зародыше.

Капитан покачал головой.

— Список, находящийся в руках вашей милости, охватывает только небольшую часть раскинутой Нункомаром сети. В стране действуют и другие его агенты. Нам следует выследить все нити и собрать их в наши руки.

— А если будет поздно?

— Раз нам известен центр заговора, то никогда не может быть поздно. Напротив, в удобный момент мы арестуем участников, захватим оружие и амуницию. Мы еще выиграем от того, что воспользуемся средствами врагов наших. Я обещал Хакати возвратить его заметки, и завтра они будут в руках Нункомара. Пусть подпольное дело идет своим чередом и упадет нам в руки зрелым плодом.

Гастингс задумался.

— Вы правы, капитан, — сказал он немного погодя, — вы совершенно правы! Но уверены ли вы, что циркач этот не изменит вам, не предупредит Нункомара?

— Он меня не выдаст, — возразил капитан с уверенностью. — За это я могу ручаться вашей милости головой.

— Но почему? Разве он не предал с легкостью Нункомара?

— Он боится меня больше Нункомара, — возразил капитан, — потому что знает: его ждет неминуемая погибель, если он изменит мне…

Гастингс содрогнулся при тоне, которым были сказаны эти слова, и невольно опустил глаза перед мрачным угрожающим взором капитана.

— К страху его присоединяется и жадность, — продолжал Синдгэм. — Я хорошо заплатил ему, может быть, даже больше, чем Нункомар.

— Вы хорошо знаете людей, — сказал Гастингс, улыбаясь. — У вас были расходы, позвольте мне возместить их.

Он написал чек на две тысячи фунтов и передал его капитану.

— Этого достаточно?

— Вполне. Если мне понадобится более, я позволю себе снова явиться к вашей милости. Для меня золото — лишь средство к достижению великой цели.

Он спрятал чек и записную книжку в карман и последовал за губернатором в салон баронессы, куда ежедневно собиралось обедавшее у нее общество. Маргарита с радостью бросилась навстречу своему шталмейстеру и нежно к нему прижалась. Капитан наклонился, погладил русую головку, и серьезное лицо его озарилось ясным светом.

Обед прошел весело и оживленно, как всегда. Гастингс, по обыкновению, вел разговор, не касаясь ни деловых, ни политических вопросов. Баронесса также обладала искусством оживлять и поддерживать беседу, а капитан говорил так спокойно, так просто и ясно о прелестях индусской поэзии и искусства, которые, по словам его, он изучал в Мадрасе, что Гастингс снова с невольным чувством какого-то суеверного страха посмотрел на этого человека.

Сэр Вильям сидел, погруженный в мечты, и только изредка поглядывал на капитана Синдгэма со странным чувством невольного смущения, еле заметно улыбался и качал головою, будто желая отделаться от навязчивой неприятной мысли.

Вечером, когда небольшое общество разошлось по своим покоям, капитан, как обычно, пришел в комнату сэра Вильяма, где оба товарища выпивали по стакану панхи и, растянувшись в удобных креслах, беседовали о событиях прошедшего дня.

Но в этот вечер разговор почему-то не клеился. Сэр Вильям задумчиво следил за голубоватыми кольцами дыма, поднимавшимися из витой трубки наргиле. Капитан сидел, мрачно уставив глаза в одну точку, и будто не решался высказать овладевшую им мысль. Наконец равнодушным тоном, но пристально и пытливо остановив на товарище взгляд, он заметил:

— Магараджа Нункомар, должно быть, в первый раз привез сюда свою супругу, раньше мне не приходилось встречать ее здесь…

— Да, она была здесь в первый раз, — ответил сэр Вильям, не поднимая глаз и стараясь казаться как можно равнодушнее.

— Между тем вы уже были знакомы с Дамаянти? — спросил капитан, по-видимому решившийся продолжать не совсем приятный для собеседника разговор. — Она вас тоже знает.

— Я несколько раз бывал в доме магараджи. Он лично приглашал меня, и я, конечно, счел нужным воспользоваться приглашением, чтобы лучше изучить жизнь и обычаи Индии.

Капитан с минуту молчал, затем серьезно и убедительно заметил:

— Вы относитесь ко мне дружески и сердечно, сэр Вильям, хотя судьба свела нас случайно, и я вам очень благодарен за это, поэтому можете быть уверены, в моем лице вы имеете преданного друга.

— Я не сомневаюсь, и уверять меня в этом, право, не вижу необходимости… Разве мы не предоставлены друг другу?

— В Индии находится масса наших соотечественников, — сказал капитан, — которые смотрят на всех родившихся здесь с высокомерным снисхождением, как на людей второго сорта. Вот почему ваша сердечность подействовала на меня благотворно, и я считаю своим долгом предостеречь вас, если вижу, что вам грозит опасность.

— Мне? Опасность? Откуда она могла бы грозить мне?

— Я здесь вырос, — сказал капитан, — вырос в стране, где мы считаемся врагами и поэтому должны быть всегда настороже. Я, конечно, привык более, чем вы, читать в лицах и взорах людей. Если вы верите, что я друг ваш, то простите мне мое предложение… Мне пришлось убедиться, что Дамаянти для вас более, нежели знакомая.