Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция - Леонид Млечин

Иностранная жизнь влияла даже на самых преданных марксистов. Недаром Сталин никого не хотел выпускать за границу и не любил, когда иностранцы приезжали. Он говорил создателям фильма «Иван Грозный» режиссеру Сергею Эйзенштейну и исполнителю главной роли Николаю Черкасову:

— Иван Грозный был национальным царем, предусмотрительным, он не впускал иностранное влияние в Россию, а вот Петр — открыл ворота в Европу и напустил слишком много иностранцев.

В мае 1983 года знакомиться с успехами канадцев в сельском хозяйстве приехал новый секретарь ЦК Михаил Сергеевич Горбачев. И подпал под обаяние советского посла. Михаил Сергеевич увидел человека острого ума, прекрасно формулирующего свои мысли и очевидного единомышленника. Они оба считали, что дальше так жить нельзя.

Яковлев пересказывал слова Михаил Сергеевича, сказанные ему в Канаде:

— Экономика в упадке, сельское хозяйство развалено. Молодежь бежит из деревни. Там остались одни старики. Зарплаты нищенские. Мы зашли в тупик. Все надо менять.

Андропов был тяжело больным человеком, и Горбачев строил далеко идущие планы. Ему нужно было выйти за рамки своей специализации — секретаря по сельскому хозяйству. Он нуждался в новой команде, способной расширить его горизонты.

Горбачев уговорил Андропова вернуть Яковлева в Москву. Александру Николаевичу предложили стать министром просвещения. Он благоразумно отказался и выбрал научную работу. Академические институты были бастионом свободомыслия в стране. Александр Николаевич возглавил академический Институт мировой экономики и международных отношений. И стал одной из главных фигур в мозговом тресте Горбачева, одним из тех, кто подпитывал его идеями, снабжал информацией, работал над его речами и статьями.

— По просьбе Госплана наш институт подготовил доклад на тему «Что будет с экономикой СССР к 2000 году», — рассказывал мне Александр Яковлев. — Мы написали, что будет очень плохо, и объяснили почему. В Госплане перепугались до невозможности и вообще пожалели, что к нам обратились.

После избрания Михаила Сергеевича генсеком, в июле 1985 года, Александр Яковлев возглавил отдел пропаганды, затем стал секретарем ЦК и членом политбюро. Его взгляды тоже претерпели немалую эволюцию, он пришел к выводу, что свобода — важнейшая ценность, что права человека должны соблюдаться, что задача государства — вовсе не в том, чтобы давить и подчинять себе народонаселение. В той степени, в какой от него это зависело, он старался отстаивать эти разумные и либеральные взгляды. Защищал средства массовой информации, которые впервые после 1917 года получили возможность работать профессионально, а не по указаниям начальства.

«В России власть всегда для защиты своих интересов пользовалась мощной броней цензуры, — писал Николай Рыжков. — Как мы все радовались постепенному высвобождению из-под гнета тотального, по существу, контроля над мыслями!»

Тогдашний главный редактор «Комсомольской правды» Владислав Александрович Фронин вспоминал, как во время выборов первого президента России руководителей средств массовой информации собирали на Старой площади, внушали, что следует печатать в газетах и показывать по телевидению, дабы помешать избранию Ельцина. Но на одном из совещаний Яковлев заметил:

— Когда люди идут на выборы, они заглядывают не столько в телевизор, сколько в свой холодильник…

Александр Яковлеву одним из первых стало ясно, что движение вперед, развитие экономики невозможно, пока вся власть остается в руках тех же структур и тех же людей. Он был активным сторонником свободных и демократических выборов, что привело к подъему общественного движения. И Горбачев повторял: нельзя всей страной управлять из здания ЦК. А народ, в конце концов, просто снес советскую систему.

«Яковлев, — писал его коллега по аппарату Альберт Андреевич Беляев, который многие годы был заместителем заведующего отделом культуры ЦК КПСС, — открыто выступил против коммунистических иллюзий и развенчал марксизм-ленинизм как научное руководство к действию. Он раскрыл и доказал всю утопичность этого учения, которое завело великую страну в тупик, в бездну нищеты и отсталости, обрекло народ на бесправие и беззащитность перед произволом власти… Яковлев смотрел глубже и дальше нас».

В описании критиков Яковлев выглядит каким-то терминатором, разрушившим Советский Союз лихой кавалерийской атакой. В реальности Александр Николаевич был человеком осторожным, не любящим поспешных и резких шагов. «Он отличался рассудительностью и спокойствием, — вспоминал Альберт Беляев. — Никогда не повышал голоса, умел сдерживать эмоции».

Почему же его взгляды и его поведение вызывали особое раздражение? Яковлев не захотел давить гласность и свободу печати. Яковлев — не державник и не антисемит. Он ненавидел Сталина и националистов. А его ненавистников больше всего обижало то, что это исходило не от какого-то интеллигента сомнительного происхождения, а от ярославского крестьянина. Даже ездили к нему в деревню выяснять, а не еврей ли Яковлев? Вернулись огорченные.

Бывший председатель КГБ Владимир Александрович Крючков, побывав после провала августовского путча в тюрьме, обвинил Яковлева в том, что у него были недопустимые контакты с западными спецслужбами, а проще говоря, заявил, что академика американцы завербовали еще во время стажировки в Колумбийском университете в конце пятидесятых.

Российская прокуратура проверяла это заявление, были истребованы материалы из архивов, допрашивались сотрудники внешней разведки. Вызвали даже бывшего председателя КГБ Чебрикова. На допросе Виктор Михайлович сказал, что ему на сей счет — до появления статьи Крючкова — ничего не было известно.

Профессиональные разведчики посмеивались над Крючковым. Его бывший заместитель в разведке генерал-лейтенант Вадим Алексеевич Кирпиченко писал:

«Горькая истина состоит в том, что отнюдь не Центральное разведывательное управление США и не его “агенты влияния в СССР” разрушили наше великое государство, а мы сами. Все наши высшие партийные и государственные инстанции продолжали скакать на химерах, не хотели отличать мифы от реальностей и боялись проводить полнокровные демократические реформы, ничего не разрушая и никого не предавая».

Крючков так долго рассказывал о том, как завербовали Яковлева, что, наверное, даже сам в это поверил. Не зная, как еще его уязвить, Крючков написал:

«Я ни разу не слышал от Яковлева теплого слова о родине, не замечал, чтобы он чем-то гордился, к примеру, нашей победой в Великой Отечественной войне».