Илония - Яна Ильинская

– Это лесная рысь на меня напала, отец, - сказал он, удивленный выражением лица отца, на котором была явно видна боль за сына. Впрочем, это выражение так быстро исчезло, уступив место гневу, что Корн решил, что оно ему привиделось. - Люди Ургана меня спасли и вылечили.

Срочно вызванный Марьят осмотрел принца и выразил восхищение неизвестному лекарю, который наложил такие умелые швы. Он же обратил внимание короля на следы ран на лице принца. То, что король принял за простые, уже зажившие царапины, по словам Марьята оказались настолько умело залеченными ранами, что только его опытный взгляд различил разницу.

Зажившие раны уже не требовали ухода, но Марьят все же приходил еще несколько раз. Он, знавший королевских детей с пеленок, не боялся гнева короля и не отказался передать записку Салану и Варгону, которых, по его словам выпустили сразу, как только Корн вернулся в замок. В записке друзьям Корн просил у них прощения и уведомил их о своем решении уйти из дома, как только представится возможность. Посему, чтобы не навлекать на них неминуемого гнева короля и учитывая, что именно к ним будет особенное внимание короля и стражников, он отказывался от их помощи в побеге.

Корн настоял, чтобы Марьят прочитал эту записку, перед тем, как взяться за ее передачу. Старый врач еще несколько дней служил посыльным между друзьями.

Салан с Варгоном в ответном послании довольно-таки сухо отозвались об обидном для них, как друзей Корна, недоверии, но в то же время, понимая, что их друг делает это только ради них, прощали его. В последующих посланиях друзья обменивались лишь описанием текущих дел и событий. Корну писать было не о чем, зато приятели писали и о службе и о делах в городе.

Когда Марьят перестал приходить, записки стали приносить слуги. Впрочем, как оказалось, король Эмдар предполагал об этом и официально разрешил Корну обмениваться посланиями со всеми, с кем захочет, но предварительно представляя ему письма на прочтение. Таким образом, послания друзей стали приходить частые и подробные.

Но заключение от этого не стало легче. Да, Корн передвигался по замку, да, он не чувствовал себя оторванным от мира. Но все-таки у дверей стояли стражники, они же постоянно маячили у него за спиной и не было свободы сделать то, что хотелось, не было простора, простора для скачек на верном Роске, не было перспектив дальнейшей жизни, жизни с любимой так, как он хотел. Все это давило тяжелым грузом на сердце, и Корн искал и искал выход из этого положения.

Варианты побега из замка ограничивались нежеланием Корна подводить ни в чем не повинных стражников. Бежать надо было тогда, когда стражники за него не отвечали. Но таких ситуаций было только две: когда он завтракал с семьей и из своей комнаты, когда стражники охраняли только дверь. Значит, можно было или исчезнуть прямо у отца под носом, например, испариться, вылезти через камин, или через окно на глазах у семьи, что, естественно отпадало. Или же все это сделать в своей комнате.

Для начала Корн добился разрешения запирать свою дверь изнутри, чтобы получить хоть какую-то независимость от незваных гостей. Теперь, если ему, как он объяснил, хотелось побыть одному, он мог не открывать дверь и никого не впускать. Это, естественно не относилось к королю, и Эмдар разрешил это только с условием, что сам он, пожелав увидеть сына, не стоял бы у дверей, Корн должен был открывать сразу. Или, если король требовал сына к себе, тот также обязан был являться, не зависимо от того, хотелось бы ему побыть одному или нет.

Побег через окно почти сразу отпал, потому что король велел поставить на окна решетки. Это было унизительно для Корна, но короля это не волновало. Решетку поставили двойную, с частой ячейкой. Теперь, даже если у Корна нашлось бы, чем перепилить, это заняло бы не одну неделю. А стражники проверяли прочность решетки каждый день. Таков был приказ короля.

Оставался камин. Зима была на исходе, на улице становилось теплей, но в комнатах замка было по-прежнему прохладно, и камин постоянно подтапливался, а пока он топился, и думать про побег было нечего. Корн начал потихоньку приучать слуг к тому, что ему не холодно, а, наоборот, жарко от камина. Когда камин перестали топить, пришлось надеть на тело дополнительную рубашку, потому что в комнате действительно было холодно.

А тут еще пришлось что-то делать с копотью. Едва Корн первый раз вступил в остывший камин, он измазался так, что еле отмылся к приходу слуг. Воду пришлось вылить в окно, иначе чернота воды сразу выдала бы его. Одежда тоже была чернее черного и нечего было думать о том, чтобы отдать ее в стирку. В последующем Корн стал надевать уже грязную одежду на чистую, голову, руки обматывать этой же одеждой и дело пошло на лад.

Обследовав внутренность камина, Корн впервые попробовал подняться по трубе. Ни с первого раза, ни со второго у него не получилось. Пришлось запасаться веревками. Несколько недель ушло на то, чтобы самому изготовить веревки из подручных тряпок. В ход шла и старая одежда, найденная в сундуке и в комоде, и просто стянутое всевозможное тряпье во время редких выходов Корна из комнаты. Впрочем, дело не улучшилось. Чтобы привязать веревку, все равно требовалось залезть и достать хотя бы до одного из уступов трубы.

Боясь нарваться на отца, Корн все это проделывал ранним утром. Отец никогда еще не заходил к сыну утром до завтрака, к тому же в это время возможный шум не привлекал внимания так, как ночью, плюс ко всему утром не нужны были свечи. К завтраку Корн успевал и привести себя и свою комнату в порядок.

Примерно через неделю Корн делал уже значительные успехи и мог подняться на высоту нескольких своих ростов. Одежда, правда, истрепалась окончательно, и Корну пришлось пожертвовать еще одним комплектом. Лохмотья он до поры до времени припрятал, собираясь со временем сжечь.

И вот настал момент, когда Корн выбрался на крышу.

Это была призрачная, но все же свобода. Ветер обдувал его, вид с высоты замка поражал великолепием. Корн даже не ожидал, что город такой огромный. Только с той стороны замка, что был ближе к городской стене, можно было увидеть поля и где-то там, вдали зеленую полосу леса, с остальных же сторон был виден только город. Замок окружали кварталы знати, у каждого была замысловатая крыша, как будто строители знали, что кто-то будет смотреть на их творения с высоты и постарались на славу. И только с одной стороны к стене примыкала городская площадь. Раньше Корну она казалась большой, но теперь он увидел, насколько она маленькая по сравнению с остальным городом.

Свобода опьянила его. Он был счастлив и готов был прямо сейчас уйти из замка. Остановило его только одно, среди бела дня ему было не выбраться незамеченным. Пришлось оставить побег до ночи. Боясь, что не сможет скрыть свое ликование, Корн отказался от завтрака, сказавшись больным. К тому времени, когда отец пришел проведать его, он уже успокоился.