Золотая медаль - Олесь Донченко

Юля задумалась.

— Я думаю над твоими словами, Виктор. Я люблю свою Родину, правда. Но разве этого достаточно?

— Ну? Как же?

— А так. Недостаточно! Не удивительно любить такую Родину, как у нас — единственную в мире! А вот умеешь ли ты ненавидеть?

Виктор изумленно поднял брови, и Юля с задором продолжала:

— Да, да, если ты по-настоящему любишь, — слышишь, по-настоящему, Виктор, — так сумей же всем сердцем и ненавидеть то, что мешает нам идти к коммунизму! Ненавидеть и бороться против него! Вот тогда не только ты будешь любить, но и тебя полюбит Родина. Это более трудно — заслужить любовь народа, более трудно, чем самой любить!.. Преданность народу надо еще доказать своими делами.

— Что же, — сказал Виктор, — каждый и доказывает. И агроном, и инженер, и рабочий. Так ведь, Юля? Рабочий, который, скажем, варит сталь. А на ней самая высокая в мире — советская марка!..

Огромный зал лучшего в городе театра звенел от молодых голосов, смеха, песен, вдруг срывающихся то в одном конце, то во втором. Гул перекатывался волнами, бил прибоем в высокие, украшенные мозаикой стены, поднимался вверх до белоснежного купола, озаренного ослепительными люстрами.

Юле Жуковой посчастливилось найти свободное место в третьем ряду. Прямо перед ее глазами полыхал бархатом вишневый занавес, чуть-чуть подрагивающий, словно от дыхания многолюдного шумящего зала. Всюду — в партере, в ложах — веселая молодежь с нетерпением ждала начала торжественного собрания, после которого должен был состояться концерт.

Юля ждала этого концерта с особым нетерпением, так как в программу входил отдельный раздел «Комсомол и песня», подготовленный старшеклассниками ее школы. Волновалась и за Виктора, который с самого начала пошел за кулисы, так как должен был выступать от имени школьной молодежи.

Ему предоставили слово сразу же после доклада. Когда он вышел на трибуну и глянул в зал, Юле показалось, что его глаза отыскали ее. Она наклонилась, опасаясь, чтобы он не растерялся. Знала, что речь у него записана, но дрожала за каждое его слово. Когда однажды он сделал паузу, у нее перехватило дыхание. Закончив, Перегуда уже сходил с трибуны. И снова показалось девушке, что он, глянув в зал, отыскал ее среди тысячи других девчат и юношей.

Она невольно огляделась — никто ли из соседей не заметил того взгляда, не понял, что он принадлежал только ей. И сразу ей стало стыдно — она вела себя, как глупая девчонка.

Перед концертом Жукова вышла из зала и боковым коридором пошла за кулисы. Ее встретил Виктор.

— Сейчас объединенный хор, — сообщил он, — а потом «Комсомол и песня»!

Он раскраснелся, движения у него были неестественно бодрые. Юля поняла: он очень волновался перед своим выступлением и сейчас был счастлив, что речь удалась, его слушал весь огромный зал, и она, Юля, тоже слушала и видела его на трибуне.

В небольшой комнате за сценой собрались старшеклассники, которые участвовали в концерте.

Вова Мороз, держа на коленах баян, что-то рассказывал Нине Коробейник, и она слушала, не сводя глаз с его лица. Юля увидела, как к ним подошла Варя Лукашевич, отозвала Нину и начала с нею о чем-то тихо разговаривать.

— Да нет, все будет хорошо! — громко произнесла Нина.

Юля протиснулась к учителю рисования, который руководил в школе хоровым кружком, его тесно обступали воспитанники.

— Яков Тихонович, — обратилась к нему, — скажите, пожалуйста, как Лукашевич? Что она?

— Что именно вас интересует? — ответил вопросам на вопрос учитель. — Как она подготовилась? Чудесно! Чрезвычайные способности. Но…

Он осмотрелся и тихо прибавил:

— Именно за нее я очень боюсь. Она такая робкая, что на сцене может растеряться. Выйдет — и ни пары с уст. Она смущается даже тогда, когда поет передо мной или перед товарищами. Зачем вы навязали девушке такое тяжелое испытание? Это просто жестоко! Не понимаю, не понимаю! Мне ее ужасно жалко! Я не могу!

У Юли сжалось сердце от тяжелого предчувствия. «Провалится, Варя, провалится!»

Она понимала, что от сегодняшнего выступления Лукашевич будет зависеть, какой путь она себе изберет.

Кто-то тихо позвал ее:

— Жукова!

Она осмотрелась и вспыхнула радостью:

— Юрий Юрьевич!

— Вы уже разговаривали с Лукашевич? — тихо спросил он. — Поговорите с нею, подбодрите! Вам это будет удобнее, чем мне. Я боялся, что вы не сделаете этого. Вижу, вижу, что ошибся. Сейчас вы, наверное, волнуетесь за нее большее, чем она сама.

Юлю поразила эта чуткость классного руководителя. «Как Юрий Юрьевич помнит обо всех нас?»

Она подошла к Варе и по выражению ее лица увидела, что могут осуществиться самые нежелательные предчувствия. Лукашевич не только боялась своего выступления, но была просто придавлена мыслью, что придется выйти на сцену. Вид у нее был несчастный и ошарашенный.

— А может, мне совсем не надо выступать? — с надеждой обратилась она к Юле.

Это был миг, когда и сама Юля засомневалась: чем так болеть душой, не лучшее ли этой девушке совсем отказаться от выступления?

Но Жукова собрала всю свою силу воли и, как только могла, твердо и непререкаемо промолвила:

— Варя, зачем ты такое говоришь? Все же знают, что ты исполнишь свой номер чудесно! У кого из нашей школы еще есть такой голос, как у тебя?

На побледневших щеках Лукашевич пробился румянец:

— Ты серьезно? Нет, ты — в самом деле?

— Варюша, ты чудная девушка! С таким голосом, как у тебя, надо в консерваторию. Ты будешь известной певицей, Варя. Тебя вся страна будет слушать, а ты боишься выступать перед нами. Подумай — перед такими же юношам и девчатами, как и ты сама!

— Совсем я не боюсь, а только мне непривычно, и от этого все внутри стынет.

От этого объяснения Жуковой не стало спокойнее, но она видела, что Варя вышла из состояния задавленности.

Тем временем ученики уже выступали: пропел школьный хор, потом играл на баяне Вова Мороз, пели дуэтом две ученицы девятого класса.

С программой в руке вбежал в комнату Виктор Перегуда:

— Лукашевич! Где Лукашевич?

— Я здесь! — ослабевшим голосом отозвалась Варя.

— Сейчас объявляет твое выступление! Пошли! Нина, ты готова?

Юля видела, как Варя побледнела, как она крепко сжала губы и молча пошла за Виктором, как обреченная. На пороге вдруг обернулась, глянула с отчаянием…

— Варюша, я здесь! — крикнула Жукова.

Нина подскочила, взяла Варю под руку и что-то горячо ей зашептала.

Юля пошла следом. За кулисами она догнала Лукашевич и успела пожать ей руку. На сцену уже вышел Виктор и объявил:

— «Песня про Каховку». Исполняет ученица десятого класса Варя Лукашевич. Аккомпанирует ученица десятого класса Нина Коробейник.

— Я здесь, Варюша! — еще раз шепнула Юля.

Варя и Нина вышли на сцену.

Жукова прислонилась к какому-то столбу за кулисами. Сквозь щелку ей было видно всю широкую сцену, освещенную яркими лампами, черное пианино, а дальше, за рампой, только смутно угадывались в полутьме ряды слушателей.

Варя стояла неподвижно и только в тот миг, когда прозвучал аккорд пианино, вздрогнула и вся выпрямилась.

Каховка, Каховка, родная винтовка!

Первые звуки Вариного голоса показались Юле неестественными и глухими. Больно сжалось сердце — вот оно надвигается, то, что должно произойти. Теперь уже ничем не поможешь. Поздно. Все!

Остаться здесь до конца, пережить провал подруги или уйти, чтобы не слышать ничего и не видеть?

Жукова почти полусознательно повернулась и, понурившись, ушла с выбранного места. Она протиснулась сквозь какой-то узенький проход и хотела по ступенькам спуститься вниз. Возле свернутых тяжелых рулонов занавеса, держа наготове веревку, стоял морщинистый дедушка. Юле показалось, что он тоже знает о провале, который сейчас случится с Варей, и уже приготовился в нужный момент закрыть сцену. Девушка подумала, что надо немедленно вернуться, так как она оставила Лукашевич одну. Знала, что сейчас ничем не сможет ее поддержать, но уйти отсюда — это было похоже на измену.

Жукова поспешно на цыпочках вернулась на прежнее место, откуда хорошо было видно Варю.

И девушка наша проходит в шинели,Горящей Каховкой идет…

Как же далеко еще до конца песни! Как мучительно ждать, что вот-вот от волнения сорвется голос, забудутся слова песни, настанет гнетущая пауза…

Юля и сама не заметила, как вдруг перестала ощущать время. Все как-то удивительно изменилось вокруг, все стало словно ненастоящим, нереальным: и эта лучезарная сцена, и Варя, и тишина — такая, что казалась невозможной. И только один прекрасный девичий голос прозрачной чистоты страстно и властно витал над этим ненастоящим миром. «Что же произошло? Что произошло?» — билась у Юли мысль. Это поет Варя, это ее голос, и весь зал слушает в такой напряженной тишине, что, кажется, любой посторонний звук, любое шепотом произнесенное слово стало бы подобно выстрелу.