Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

на кладбище! Наглаживала лично сшитые рубашки. Мужу – черную (он хотел малиновую, но: «Ты что, Вася, ведь траур…») и белую – артисту-сыну, не думая о том, что все равно под верхней одеждой рубашек этих будет не видно. Набирала полный рот воды, прыскала сквозь сжатые губы – облако водяной пыли опускалось на ткань, которая потом шипела под утюгом, и лицо Звягиной-матери становилось красным от пара и вдохновения.

Андрей же чувствовал себя невесомым, точно Гагарин в космосе. Старался сделать строгое лицо: нельзя радоваться, надо это… соболезновать тому дядьке. Но, что делать, радость – была. Взрослый оркестр! Шопен! Слушатели!

– Андрюша, ты готов? Пора одеваться!

Лариска в тот день сидела дома с простудой.

Болеть хорошо… Не надо вставать в пять утра, мама варит кисель из клюквы, отец прекращает свои дурацкие дразнилки, садится в ногах постели:

– Ну ты чего, заяц? Кто за тебя рекорды бить будет?

И в голосе тревога, а не эта его вечная насмешка.

Безмятежную пустоту квартиры Лариска тоже любила. Можно валяться на родительской кровати, смотреть телик сколько хочешь. Правда, по нему показывали какую-то тягомотину, так что к тому времени, когда снаружи донеслись звуки похоронного марша, она уже успела соскучиться.

При этих звуках полагалось как можно быстрее задернуть шторы. Если увидишь покойника из окна – даже случайно! – то в дом придет смерть. Это все знали. Поэтому, когда траурные процессии двигались по улицам, городские пятиэтажки словно бы отступали в тень с плотно задернутыми окнами – так дети, боясь, закрывают руками глаза.

Лариска окна зашторила, но не отошла. Стояла, почти касаясь носом чуть пахнущей пылью ткани. Она знала, что хоронят большого начальника. Что, если посмотреть? Тихонько, одним глазком? С другой стороны… Если она впустит в дом смерть? Сама впустит?

Звуки траурного марша приближались. Лариска, закусив губу, теребила кончик косы. Идут… Сейчас пройдут мимо! Нет, все, ерунда, ничего не будет! И, скрестив пальцы, она выглядывает из-за шторы.

По проезжей части тянется народ – словно на демонстрации. Впереди на платформе грузовика плывет ярко-красный гроб, пышно обложенный венками. Кто-то кидает еловые ветки, чтобы покойный коммунист не смог вернуться с кладбища. Ветки падают под ноги оркестру, который шагает следом, трубит торжественно, скорбно. А в оркестре – Лариска прижалась носом к прохладному стеклу – Звягин! Нет, правда: Звягин!

Он шел среди взрослых музыкантов – между прочим, ростом почти как все, она и не замечала, а он такой высокий, оказывается! – шел и дудел в трубу. На круглом раструбе сияло солнце. Лариска сморгнула, а потом уже не отрывала от Звягина глаз, пока процессия не скрылась за углом.

3

Стояла неожиданная для февраля оттепель: солнце пригревало, с крыш текло, орали воробьи. Андрей взял у Лариски портфель – совсем легкий – шел и думал: надо же, иду рядом с ней. Я должен быть счастлив. Должен… Он пнул попавший под ногу подтаявший снежный ком. Надо же, блин, говорить о чем-то!

Она только вернулась в школу после болезни. Перед первым уроком, сунув классной справку от врача, подошла к нему.

– А я тебя видела! – сказала чуть ли не с вызовом. – Ты на трубе играл.

– Это тромбон, – машинально поправил он.

И вот уроки кончились, они вместе идут домой, и надо говорить о чем-то, а в голове растет и ширится прямо-таки космическая пустота.

Как ни странно, именно она подсказала идею.

– А ты знала, что Гагарина из летного училища чуть не исключили?

Слушая, Лариска ахала. Девчонка как девчонка. И чего я с ума сходил? К дверям ее по вечерам таскался… Андрей остановился, потопал, чтобы сбить налипший на обувь снег, отдал портфель и сказал, глядя в сторону:

– Это… ты давай дальше одна, мне тут надо… – не договорив, отвернулся и зашагал другой дорогой.

Интересно, где это она видела меня с тромбоном?

Наврал ведь. Никуда ему не надо! Лариска наподдала портфелю коленом. Видно же, что наврал. Только зачем? Она остановилась. Бли-ин! У него ж – аллергия… Как это я забыла? Ал-лер-ги-я…

Ох. А ведь это – навсегда. Он никогда не сможет ходить со мной вместе.

На ужин мама приготовила пюре с котлетами. Лариска глотала, не жуя: скорее бы выбраться из-за стола, скрыться у себя в комнате, а то отец как-то слишком внимательно смотрит. Но, конечно, не успела.

– Ты чего сидишь, уши прижала? Ну-ка… – Он беззвучно положил вилку. – Давай рассказывай!

Лариска сделала большие глаза:

– А Гагарина из летчиков чуть не выгнали! Представляешь?

«Высокое выравнивание профиля посадки». Что это такое, не летчику не понять, а будущий космонавт сильно переживал. Главное-то, все остальное ведь получалось! И только при попытке посадить самолет начинались проблемы: словно ему не хотелось возвращаться на землю.

Тот, кто не умеет возвращаться на землю, не должен летать. Гагарина решили отчислить. Документы уже были отправлены командиру полка. И тут один из инструкторов догадался: «Юра, я понял, Юра! Ты маленького роста! Низко сидишь – меняется угол обзора. Ухудшается чувство земли. Законы физики, законы природы!»

Отец хмыкнул.

– Против законов природы, конечно, не попрешь. Но в чем проблема? Подложил что-нибудь, извиняюсь, под задницу – и вперед!

– Да, он так и сделал… – задумчиво сказала Лариска.

Поднесла к носу пушистый хвост косы. Она не была в бассейне уже две недели, но показалось, что от волос все равно несет хлоркой.

⁂

По лезвиям ножниц прыгает острый блик. Пахнет шампунем. На темно-синем халате парикмахерши рыжее пятно от краски для волос. У ног валяются отстриженные Ларискины пряди.

– Как оформлять будем?

Лариска смотрит в зеркало.

– Под машинку!

Мать, вернувшись домой, уронила сумку с мороженой курицей.

– Ты что натворила?

– Тренер говорит, что волосы должны быть короткие, – соврала Лариска. И задумалась: а правда, я ведь никогда не видела, чтоб у пловчих были длинные…

Отец реагировал, как всегда, шуточкой:

– Лысая башка, дай пирожка!

Лариска, хохоча, набросилась на него с подушкой.

На самом-то деле было совсем не смешно. До прихода родителей она вся извертелась перед зеркалом и даже успела пореветь. Машинка больно дергала, парикмахерша бормотала дежурное: «Хочешь быть красивой – терпи». Красивой! Нет, спереди было еще туда-сюда. Даже, отчаянно решила Лариска, к лицу: глаза стали казаться больше, как-то выделились брови, ресницы. Но когда парикмахерша сунула ей зеркало, чтоб она могла посмотреть на себя еще и сзади… Вот где был ужас.

Уши ее, аккуратные без сережек уши, показались какими-то противными грибами-волнушками: розовые и толстенькие, крепко прижатые к голове. А ведь она, Лариска, ко всем спиной