Маленькая девочка из «Метрополя» - Людмила Петрушевская

То был, напоминаю, девятый годок правления Брежнева, которого мы называли Ленькой и про которого надеялись, что скоро его сунут в Мавзолей, добавив к выбитой в граните фамилии «Ленин» две точки. Но мавзолей так и не стал «Лёнин» даже и десять лет спустя.

Я все отнесла в «Щит Родины», даже копии рецензий себе не оставила, экономя бумагу. Ежели и есть в доме было нечего, так уж что говорить о драгоценной бумаге!

Результатом было то, что рецензию на гениальный роман то ли перенаписали, то ли вообще ограничились легким скандалом с автором, который явился, обнадеженный своей женой, в «Щит Родины» после тяжелого гриппа и неизвестно, получил ли обратно и свою рукопись-то.

Народ в «Щите», если что, легко расправлялся с ситуацией, особенно одна редакторша, назовем ее Марфа Людвиговна. Моя крестная Ася, знаменитая Анна Самойловна Берзер из «Нового мира», хохоча, рассказывала мне, как Марфута из ее статьи о Пушкине выкинула последнюю строфу «Памятника» («И долго буду тем любезен я народу … что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал»), мотивируя это тем, что места мало. На самом деле они там просто боялись пушкинских намеков. Так называемого неконтролируемого подтекста.

Отдельным образом я была знакома с Людвиговной, мы сидели с ней за одним столом в 1971 году в Доме творчества в Переделкино. Я попала туда случайно, по протекции «Нового мира», откуда мне написали бумажку в Литфонд (та же Ася Берзер подписала), чтобы мне предоставили там возможность работать над новыми произведениями. С этой бумагой я пришла в отдел путевок, и литфондовская красавица Абрамовна, зеленоглазая львица с золотой гривой и парой нефритовых серег под цвет глаз, меня спросила:

— Как у вас с деньгами?

Я ответила:

— Как у всех.

Абрамовна дико захохотала и сказала, что за эти слова она мне даст путевку!

(Она знала толк в приносных деньгах, как мне потом объяснили, и потому хохотала от души.)

И я оказалась за одним столом с Марфой Людвиговной. Такая живая старуха, бюст как у ростральной колонны, и так хочет со мной подружиться, даже напечатать в своем журнале! Хотя смотрит на меня с явным ужасом. Она мне много о себе рассказывала, и что муж у нее писатель:

— Волк, волк, настоящий волк! Вот вы его еще увидите и поймете, какой он волк! Поймете!

Они с мужем должны были меняться, и когда Марфутка отбывала на работу в свои присутственные дни, Волк, чтобы не терялось питание, приезжал из Москвы и ел.

В промежутках она мне признавалась, что он Дон Жуан и приводит все время домой новых жен (тут она на меня пронзительно глядела). И что, однако, он скуп как кремень, никому ничего не дает (опять пророческий взгляд).

У нас за столом сидел и Александр Антонович М., буйный, цветущий старик, переводчик и профессор, чье имя было в энциклопедии «Британника» (он сам так отрекомендовался). Они с Марфутой все время вели взаимную словесную канонаду, а приватно она мне рассказывала, что в ленинградскую блокаду жена М. сварила ему семь свежих кошек, она их обменяла на семь отрезов шерсти, которые он вывез в 1940 году из города Черновцы, этот город отошел к СССР как часть Западной Украины, а он туда въехал как журналист. А М. мне про ее мужа такое рассказывал (и про их союз), что и написать нельзя.

В Доме творчества отдыхала тогда супружеская пара инвалидов, они всюду ходили слитно, с палочками, иногда они хромали головами друг к другу, иногда кланялись врозь, в зависимости от того, кто с какой стороны шел. А.А. сказал:

— Тяжело говорить, конечно, но эти люди — олицетворение советской литературы.

В центре столовой стоял так называемый «овощной стол» с вареной свеклой, капустным салатом и т. д., и к нему важно подходили с тарелочками в руках через весь зал прямые и стройные писатели.

— Это они так ведут себя здесь, потому что дома ходят на четвереньках, — говорил опытный А.А.

Когда появился Волк, это оказался сизоносый дед в белом пуху, он у него торчал из-под тюбетейки за ушами и выглядывал из рубашки на груди, и говорил этот дедушка только о деньгах, называя их «тугрики». Марфутка боялась как раз, что я увлекусь этим ее мужем.

Когда меня взяли на работу в «Щит Родины», она со мной не поздоровалась, а наоборот, спряталась. Дело в том, что еще в Переделкино я ей дала почитать три моих рассказа, и на этом наше знакомство прикрылось.

Короче, после всего произошедшего меня уволили из «Щита Родины» мигом.

Завершение этой истории было неожиданным. Бывший военный кавалерист занимал какую-то должность на телевидении и стал мне звонить с благотворительными предложениями — типа напишите мне заявку на трехсерийный фильм, мы вам заплатим шестьдесят процентов! Причем про что угодно! Про завод, про трактористов. Хоть про ткачих. Т. е. он хотел меня отблагодарить по-мужски. Он сказал, что он многим так помогает. Он добавлял все время: «Зная ваше материальное положение».

Это была так называемая система «перекрестного опыления». Работая на одном цветке, пчелки носили пыльцу на соседний цветок, где, допустим, давали командировки в ГДР или машины «Волга». А на первом цветочке распределялись дачи или, как в нашем случае, авансы за ненаписанные сценарий или книгу.

Я отвечала хитромудрому танкисту, что про ткачих и про завод я писать не буду, не смогу.

А несколько лет спустя он прислал мне по почте свою книгу, уже под другим названием и вдвое обкромсанную.

Тут я выступила буквально как карающая десница литературы.

— Вы че наделали? — спросила я. — Где ваш роман? Кто это читать будет?

— Осподи, — вздохнул автор. — Да я и это-то еле пропихнул, с редактором «Молодой гвардии» заключил договор на два фильма и еще кормил его в ЦДЛ весь период… Полгода буквально. А он все требовал: «Убери то, убери се». Не хотел из-за меня места лишаться. А сколько мне жить осталось! (Горестная пауза.) Мы же профессионалы, рукопись должна быть опубликована и желательно при жизни!

Тут он, конечно, учитывал всю предыдущую историю литературы и категорически не хотел входить в мартиролог, т. е. список жертв, позиция понятная.

Но на этом наша история не кончилась.

В 1991 году мне присудили немецкую Пушкинскую премию. И по этому поводу мне привелось посетить бывший кабинет секретаря правления Союза писателей Ю.Верченко.

Странно, но этот могучий толстяк Верченко (говорили, что он полковник КГБ), которого многие поминают в сатирическом ключе, отдельным образом меня почему-то любил как писателя. Когда, к примеру, я пришла к нему в первый раз, просить квартиру, мотивируя это тем, что у меня трое детей и двухкомнатная квартира площадью 31,4 м, он сказал, что квартиру мне дать не может, а триста рублей на лето может. И спросил, возьму ли я. Я пожала плечами и согласилась. И мне дали материальную помощь.