Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

и плоскогорьях лес почти не рос, но по реке проплывали плоты из могучих стволов спонда с необжитых земель. Жители этих деревень не могли позволить себе покупать бревна, но вылавливали из реки плавник или обломки таких плотов, а потом использовали их в строительстве домов.

Несмотря на их жалкие корни, эти поселения постепенно превращались в города. Дорога между ними поддерживалась в лучшем состоянии, как и станции для королевских курьеров. Между городами расчищались поля, а камни с них затем использовали для оград. Кусты, пробившиеся в щелях, разрослись в живые изгороди. Большинство пристроек по-прежнему возводилось из кирпичей, но дома — из обработанного камня. Гернийские поселенцы все увереннее держались за степные земли. Эти дома простоят долго.

Вечером второго дня я подъехал к ухоженному строению с висящей кружкой и пригоршней перьев на вывеске — старыми символами стола и крова. Я остановился там на ночь и выяснил, что здесь они означают холодный ужин и одеяло поверх соломы в амбаре. Однако мне доводилось спать и в худших местах, и на следующий день я встал куда более отдохнувшим, чем когда мне приходилось ночевать у дороги.

Утес был неплохим конем для тяжеловоза, хотя и ширококостным и неповоротливым. На третий день пути я решил проверить его способности. К этому времени он уже слушался узды и моих пяток, хотя и не сразу. Он, казалось, не возражал против всадника на своей спине, но не стал моим товарищем, каким был Гордец. Он не прилагал усилий, чтобы оставаться подо мной, а от его рыси у меня стучали зубы. У него оказался довольно ровный галоп, когда мне наконец удалось объяснить ему, что от него требуется, но долго он не выдерживал. Впрочем, у меня не было ни определенной цели, ни запланированного времени прибытия. Я ехал по дороге, надеясь, что какая-нибудь попутная крепость примет на службу бродячего солдата.

В неудобствах этого путешествия следовало винить скорее мое тело, чем коня. С точки зрения инженера, я представлял собой перегруженный подвесной мост. Слишком много плоти окружало мои кости и обременяло мышцы. Мое тело больше не действовало так, как ему предназначалось. Я потерял подвижность. Основные мышцы обрели силу, но спина постоянно ныла. Когда Утес переходил на рысь, у меня тряслись щеки и живот, а жир на руках и ногах болтался в такт его шагу. К вечеру каждого дня пути зад у меня болел сильнее, чем накануне. Надежда, что я скоро снова смогу безболезненно ехать верхом целый день, оказалась напрасной. Попросту слишком большой вес вдавливал мой зад в седло — с очевидными последствиями в виде ссадин. Я успокаивал себя тем, что они ранят меня, а не мою лошадь, но это было мрачноватым утешением. Я волевым усилием заставлял себя продолжать путь, задаваясь вопросом, надолго ли меня хватит.

На третий день я проехал мимо места, где встретили свой конец кавалеристы Кейтона и пехота Дорила. Кто-то поставил там деревянный знак с надписью неровными буквами: «Поле битвы с чумой спеков». Если это подразумевалось шуткой, меня она не рассмешила. Позади таблички ряд за рядом неглубоких ям указывали, где почва просела над поспешно погребенными телами. А еще дальше зловещий круг выжженной земли уже начинал прорастать зеленой травой. Мне померещилось, что здесь продолжает витать запах смерти, и мы с Утесом поспешили убраться отсюда.

В первый раз, когда солнце начало садиться, а я так и не приметил никакого укрытия на ночь, я спустился с дороги и последовал вдоль тоненького ручейка вверх по склону холма и в заросли кустарника. Едва различимая тропа и темное костровище в ее конце указывали, что я не единственный, кто решился остановиться здесь на ночь. Я с надеждой поднял взгляд и вскоре обнаружил знак, который много лет назад научил меня искать сержант Дюрил. На стволе дерева был вырезан контур двух скрещенных сабель. Прямо над ними в развилку ветвей была втиснута вязанка сухих дров. Чуть дальше свисал мешок с растопкой и запасом еды на крайний случай. Среди разведчиков и солдат каваллы было принято брать из таких тайников необходимое и восполнять тем, что найдется лишнего. Запах копченой рыбы показался мне куда более заманчивым, чем сухари в моей сумке.

Голод теперь стал моим постоянным спутником, поселившимся на дне желудка. Было больно, но слабее, чем от ссадин на теле. Я мог усилием воли отрешиться от него. Несмотря на боль, я знал, что не умираю от голода, и по большей части мне удавалось противостоять безумным требованиям магии, нуждавшейся в еде. Я понимал, что запасов у меня едва хватает, и из этих соображений не обращал внимания на голод, пока не видел или не чуял еду. Тогда мой аппетит восставал, точно медведь после спячки, и требовал, чтобы я его утолил.

Восхитительный запах копченой рыбы возобладал надо мной, я почти ощущал на языке ее вкус, дымок, соль и жирное мясо. Я должен был получить ее, этого требовало мое тело.

Но я был слишком толст, чтобы лезть на дерево. Я сломал несколько веток, исцарапал колени и живот, бросал камни, чтобы сбить мешок, тряс дерево, словно медведь, надеясь его повалить. Я даже попробовал срубить его своим маленьким топориком. В конце концов я довел себя до изнеможения, пытаясь добраться до рыбы.

Уже совсем стемнело, когда я пришел в себя, словно пробудился от кошмара. Я решил, что моих запасов будет вполне довольно. Желание добраться до рыбы пропало столь же неожиданно, сколь появилось. Я собрал сломанные ветки, развел маленький костерок и устроил у него нечто вроде лагеря. Затем поужинал холодной едой, запил ее горячим чаем и завернулся в одеяло. Земля была холодной и жесткой, а ближе к рассвету на меня напали комары. Их не смутило даже то, что я натянул одеяло на голову, и я встал раньше, чем собирался, и снова отправился в путь. Единственное, что я сделал полезного, — это порубил ломаные ветки и сложил их под деревом.

Чем дальше я продвигался, тем реже попадались мне города и тем больше оказывались расстояния между домами. Движение на дороге стихало. Каждый день мимо меня проезжали два курьера, один на восток, другой на запад, обычно галопом. Они доставляли приказы короля и, если в их сумках оставалось место, письма офицеров домой. На меня они не обращали никакого внимания. Они свидетельствовали о расширении владений Гернии, о намерении короля поддерживать связь даже с самыми отдаленными фортами. В Старый Тарес ежедневно отправлялись доклады с границы. Некоторые станции сдавали помещения