Рыжие братья - Иден Филлпот

Семья Дженни возражала против нашего брака. Тогда мне впервые пришла в голову соблазнительная мысль уничтожить рыжих Редмэйнесов. Во время войны, работая в Пренстоуне и чувствуя, что без денег нам не удастся построить нашу жизнь так, как нам обоим хотелось, мысль эта вновь вернулась ко мне. Я решил выждать окончания войны и уничтожить рыжих братьев и таким образом, конечно, чтобы никому не пришло в голову подозревать во мне виновника их смерти. Долгими вечерами мы обдумывали план. Жена была всецело на моей стороне. Она ненавидела своих родных; она не могла простить Альберту, что тот до сих пор медлил с передачей завещанных ей отцом двадцати тысяч фунтов; деньги интересовали ее больше, чем меня, и она предвкушала радость овладеть всем состоянием деда, бессмысленно распределенным между тремя холостыми братьями и превышавшим сотню тысяч фунтов.

Тем временем мы старались жить так, чтобы соседи были убеждены в наших скромных требованиях к жизни и взаимной преданности друг другу; мысль же наша всецело была занята великим планом и помогала переносить лишения провинциальной жизни в глухом местечке. Обстоятельства заставили изменить первоначальный план. Я собирался сначала покончить с Бендиго и Альбертом, которые никогда меня не видели, и уж после этого свести счеты с Робертом. Судьба распорядилась иначе.

Задор артиста требовал ждать прибытия Ганса и при нем осуществлять задуманный план, не глядя на опасность. Идиотское самомнение погубило меня. Если бы Альберт лежал на дне озера Комо до прибытия Ганса, двадцать Гансов никогда не доискались бы правды. Правда, съездив в Англию и наведя заново справки в Пренстоуне, Ганс вернулся, по-видимому, с заключением, что скорее Майкель Пендин убил Роберта Редмэйнеса, чем наоборот; но оттуда еще было далеко до заключения, что Майкель Пендин и Джузеппе Дориа одно лицо.

Ганс оказался в своем роде великим человеком. Несмотря на то, что ему я обязан своей гибелью, я не могу ему отказать в чувстве восхищения. Его план обличить меня при помощи моего собственного оружия и поставить меня в сумерках лицом к лицу с "Робертом Редмэйнесом" был необычайно остроумен. Тем не менее, мне казалось, что он продолжает быть на ложном пути и видит во мне только "сообщника" того неизвестного человека - "Майкеля Пендина"? который появлялся на горе в штанах и жилете Редмэйнеса и стрелял в Марка. Да, у меня был сообщник, но мы нарочно вели себя так, чтобы никому не могло прийти в голову, будто между Дженни и мной возможно согласие в каких-либо делах. Дженни помогала мне рыть могилу на Грианте, и Марка спас только его язык; если бы он не закусил его, и я не увидел крови на его губах, я пристрелил бы его, когда он, притворившись мертвым телом, лежал у моих ног.

Убийство Альберта было задумано так, что Гансу ни в коем случае не удалось бы доказать моего участия в преступлении. Кроме того, я решил в ту же ночь исчезнуть и появиться год или два спустя в новом лице и под новым именем, а исчезновение "Джузеппе Дориа" было бы обставлено так, что все пришли бы к заключению, что несчастный итальянец покончил самоубийством. У меня было все готово, но Питер опередил меня на несколько часов.

Меня ввело в заблуждение то, что Питер, уезжая на другой берег Комо, поручил Марку охрану Альберта. Это свидетельствовало, что он не вполне понимает создавшееся положение, и внушило мне уверенность, что я могу спокойно довести свой план до конца. Дженни не стоило никакого труда отвлечь внимание Брендона, который тем более не подозревал ловушки, что собственными глазами видел, как я ушел из виллы. Я сел в лодку, через десять минут пристал в Белладжио, оставил свою лодку на виду (чтобы обеспечить позднейшие свидетельства) и, незаметно отвязав чужую лодку на пристани, вернулся к вилле Пьянеццо. Прицепив черную бороду, сняв пиджак и оставшись в одном жилете, я предстал перед испуганной Ассунтой, передал сочиненную мною записку и три минуты спустя увозил от берега Альберта Редмэйнеса, встревоженного за жизнь друга.

Отплыв от берега пятьдесят ярдов, я попросил его перейти с носа на корму, чтобы облегчить ход лодки. Когда он проходил мимо, я ударил его ломом по затылку, и он мгновенно испустил дух, привязать к его ногам захваченные на берегу камни и спустить труп в воду было делом пяти минут. Вслед за ним на дно озера полетел лом. Еще через пять минут я был в Белладжио, привязал на прежнее место похищенную лодку, вышел на берег и около получаса сидел в трактире, распивая белое вино. Убедившись, что меня хорошо заметили хозяин и несколько посетителей, я вернулся обратно на виллу Пьянеццо. Я шел, ничего не подозревая, с целью поужинать, проститься с женой и до рассвета покинуть Комо. Увидев полицию, я не испугался. В чем это могло изменить мои планы? Я имел полную возможность бежать, и наутро Ганс пришел бы к убеждению, что "Джузеппе Дориа", уличенный в преступлении, покончил с собой и лежит на дне озера рядом с трупом своей третьей жертвы. Но меня сразила смерть жены; без нее моя жизнь кончена.

Я с нетерпением жду часа, когда освобожденный дух мой последует за покинувшим нашу скучную землю духом незабвенной Дженни. Мы жили вместе и умираем вместе. У меня нет злобы на Ганса; я приветствую его и жму ему руку, как художник художнику. Это первый человек, в котором я почувствовал равного себе. Да, равного. Если он победил, то должен быть обязан не себе, а случайной пуле итальянца, сразившей Дженни, - а она, она была выше нас обоих. Не может муж несравненной и гениальной женщины окончить жизнь на виселице. Я не опущусь до такого позора. Ганс хорошо понял меня. Ведь он, вспомнив, что я был зубным врачом, велел даже осмотреть мою челюсть, чтобы убедиться, что я не спрятал в зубах яда! Тюремщики приняли все меры, чтобы я не смог собственными руками ускорить исполнение приговора. У меня есть небольшой подарок Гансу, и Марка Брендона я делаю душеприказчиком в исполнении моей последней воли. Пусть Ганс знает, что в этой последней борьбе победил все-таки я! Вы спросите: "Каким образом человек, которого днем и ночью стерегут, чтобы он не наложил на себя руки, - каким образом такой человек может ускорить свое отправление на тот свет?". Ответ на этот вопрос вы узнаете раньше, чем прочтете это письмо.

Больше мне, кажется, сказать нечего.

Если бы я больше слушался Дженни, Ганс никогда не мог бы праздновать победы. Он это знает. Он знает, что она была выше нас обоих.

До свидания.

Джузеппе Дориа".

Десять дней спустя после того, как Питер Ганс прочел это посмертное письмо, на его квартиру в Бостоне пришла из Англии почтовая посылка. По внешнему виду посылки Питер решил, что один из лондонских антикваров, выполняя оставленный заказ, шлет новую табакерку в его коллекцию. Но он ошибся. Распечатав посылку, Ганс сделал круглые глаза: находившийся в ней предмет удивил его. К посылке было приложено письмо Марка Брендона, в котором английский сыщик, подтверждая события, известные Питеру из газет, писал следующее: