Неладная сила - Елизавета Алексеевна Дворецкая

к нему приходили за помощью даже издалека, если в лесу пропадала скотина или люди.

– Как ты, Егорка, выучился так ловко скотину водить? – с завистью расспрашивали пастуха молодые мужики. – Сидишь тут себе, пиво пьешь, пирогом заедаешь, а коровы сами по себе гуляют.

– А вот так! – охотно рассказывал Егорка. – Семи лет я сиротой остался, в девять послали меня с пастухами. А коров тогда было людно в Сумежье – десятков пять или шесть. Два дня сходил со мной старый пастух, дядька Вертяй, а на третий послал меня одного. Мне боязно – как я один такое стадо уберегу, малец? Сижу, реву, что твоя корова. Глядь – идет из лесу седенький старичок. Спрашивает: чего ревешь? Я ему: боюсь, мол, коров не уберегу, меня вздуют. Он спрашивает: а хочешь пастухом быть? Хочу, говорю, чем же мне еще кормиться, сирота я. Ну, говорит, дай мне твой поясок. Дал я ему. Он его взял, пошептал над ним, мне назад дает. Вот, говорит, утром распускай – коровы разойдутся. Вечером затяни – сойдутся назад. А на ночь сымай. Он ушел, а мне любопытно: затянул поясок. Коровы из лесу ко мне бегом, как лоси, ломятся, чуть самого не затоптали. Так и делаю с тех пор.

– А где ж тот поясок?

– Да вот он! – Егорка показал на полураспущенный пояс поверх своего серого кожуха, волчьим мехом внутрь. – Берегу. Только такие пояски на одно лето даются, а чтобы давались, надо послужить… Зимой послужить…

Кому и как послужить – спрашивать не посмели.

Дед Овсей играл на гуслях и пел стари́ны про то, как в былые времена на землю Новгородскую делали набеги литовцы.

Там жило-было два Ли́вика,

Королевскиих да два племянника.

Они думали да думу крепкую,

Они хочут ехать во святую Русь,

Ай во батюшку да Великий Новгород,

К молодому князю Игорю Буеславичу,

Ай к ему да на почестный пир.

Ай приходят-то они к сво́ёму дядюшки,

Че́мбал ко́ролю земли литовские:

«Ах ты, дядюшка да наш Чембал-король,

Ай Чемба́л-король земли литовские!

Уж ты дай-ко нам теперь прощеньицо,

Ах ты дай-ко нам да бласловеньицо, —

Хочем ехать мы да во Святую Русь,

Ай во батюшку Великий Новгород,

Ай ко тому ко князю Игорю Буеславичу,

Ай к ему-то ехать на почестный пир»…[16]

Несмотря на предостережение дяди-короля, что, мол, «счастлив с Руси никто да не выезживал», отважные братья снаряжаются и едут, разоряют три села и берут в полон родную сестру князя Игоря с двухмесячным младенцем-сыном.

Как из да́леча-дале́ча, из чиста́ поля

Налетала мала птица, певчий жаворо́ночок,

А садился он ко князю во зеленый сад,

А в саду поет он выговариват:

«Ай ты, молодой князь Игорь Буеслаевич!

Ешь ты пьешь да прохлаждаешься,

Над собой ты ведь невзгодушки не ведаешь.

Во твою-то во Святую Русь

Ай приехало-то два поганыих два Ливика,

Королевскии да два племянника;

А полонили мла́ду полоненочку,

Ай твою-то родиму́ сестру

Со тыи́м младенцем двоюме́сячным,

Увезли-то ведь далече во чисто поле,

За быстру́ реку да за Смородину».

Ай закручинился тут князь да запечалился…

Попечалившись, князь собирает войско, отобрав самых лучших витязей, и велит им ждать, когда трижды прокричит черный ворон на сыром дубу.

А сам он обвернулся да серы́м волком,

Это начал он ведь по полю побегивать,

Это начал он по чистому порыскивать,

Прибегал-то он ведь близко ко белу́ шатру,

Заходил скоро́ во стойлы лошадиныи,

У добры́х коней головочки поо́торвал,

По чисту́ полю головочки поро́скидал.

Обвернулся белым малыим горно́сталём,

У туги́х луков тетивочки повыщелкал…

Одно чудо вызвало другое: двухмесячный младенец догадался и сказал матери, что этот горностай – не иначе как родной его дядюшка. Братья Ливики пытались зашибить горностая «шубонькой соболиною», да не вышло.

Обвернулся он тогда да черным во́роном,

Ай садился-то он да на сы́рой дуб;

Закрычал-то ворон во перво́й након,

А во пе́рвый-то након да на сыром дубу.

Говорят-то поганыи те Ливики:

«Ай не кричи-тко ты, черно́й ворон, да на сыром дубу!

А поберем-то ведь мы нонь тугу́ луки,

Ай постре́лим мы тебя да черна во́рона,

А мы кровь твою-ту про́льем по сыру́ дубу,

А мы пе́рьё-то распустим по чисту́ полю!»

Дружина княжеская услышала призыв, а оружие литвинов оказалось не годно и даже кони без голов. И расплата за набег не заставила себя ждать:

А спущался князь да из сыра ду́ба.

Обвернулся он да добрым молодцом.

А взимали о́ни тут поганых Ливиков,

А у бо́льшого-то руки сломали, глаза вы́копали,

А у ме́ньшого сломали резвы́ ноги до́ гузна,

Ай посадили тут-то ме́ньшого на бо́льшого,

А отпустили-то да их во свою сторону.

Сам же князь приговаривал:

«Ты, безглазый, неси безногого,

А ты ему дорогу показывай,

Кланяйтесь от меня королю литовскому,

Кляняйтесь да сказывайте:

Ай прав ты был, Чембал-король!

Многие на Святую Русь езживали,

Да никто с Руси счастлив не выезживал!»

Сказание это все в волости знали, но слушать никому не надоедало. Немыт и Савва, как обычно, заспорили, было богатырей в князевой дружине семь или двенадцать.

– Были те богатыри: Стремил, Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец да Деревик! – твердил Немыт. – Я от деда знаю!

– Плох был твой дед, беспамятлив! Забыл он еще пятерых: Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир! – возражал Савва. – По ним и деревни названы: Твердятино, Воймирицы, Березовцы, Вязники! Деревни есть, а ты говоришь, богатырей нет!

– А еще был Буян-богатырь, от него наша деревня зовется Буйново! – встревал еще кто-то.

– Много вы знаете! – не сдавался Немыт. – Умных бы людей послушали! Теребец – это названа деревня потому, что там лес сводили под пашню – теребили, знать. Березовцы да Вязники – березняк да вязы росли! Воймир да Станиша – бог их весть, кто они были, а ты сразу – Игорев богатырь!

Поднялся шум. Всякой деревне хотелось иметь почетное основание от Игорева богатыря, и давно уже велось, что Игорева дружина прирастала новым