От Белого моря до Черного - Алексей Стражевский

Завод искусственного волокна строится к югу от города у Ряжского шоссе. Это как раз нам по дороге.

Где кончается город, понять невозможно. Вот как будто бы уже окраина, но за ней снова тянется вереница строек — производственные корпуса, жилые кварталы, опять промышленные здания. На большой территории раскинулись цехи завода строительных деталей. Один за другим мчатся грузовики с панелями, балками, самосвалы с камнем, бетонным раствором, песком…

Выезжаем на широкое Куйбышевское шоссе, потом остроугольная развилка выводит нас на Ряжское. Отсюда уже видна огромная строительная площадка Завода искусственного волокна. Это один из пяти подобных гигантов, строящихся в нашей стране по семилетнему плану. Рязанский завод будет давать вискозное волокно для штапельных тканей. В числе предприятий, которые будут снабжать его сырьем, — наш хороший знакомый Архангельский целлюлозно-бумажный комбинат, или «Архбум».

Увидеть производство волокна пока еще нельзя — в цехах только монтируется оборудование, поэтому нам объясняют процесс с помощью схемы. Целлюлозу химическим путем растворяют, очищают и доводят до максимального содержания альфа-целлюлозы, или чистой вискозы. Последнюю под давлением (по принципу шприца) пропускают через фильеры. Они подобны дырчатой стенке мясорубки, только с множеством мельчайших отверстий — в одном фильере 4 тысячи, а бывает и до 8 тысяч отверстий диаметром по 7 микрон. Продавленные в такой фильер первичные волоконца образуют пучок, пучки скручиваются в нить, а она режется на волоконца или штапели[14], длина которых может быть различной в зависимости от того, предназначаются ли они для смеси с шерстью или хлопком. Если же волокно предназначается для искусственного шелка, то оно не режется на штапели, а сматывается сплошной нитью.

На словах просто, но чтобы все это осуществить в крупных масштабах, нужна такая вот громадина из множества производственных корпусов со сложным дорогостоящим оборудованием.

Пока проектировщики создавали завод в чертежах, появились новые, более совершенные виды оборудования и технические схемы.

Завод еще не пущен, а уже вынашиваются планы его частичной реконструкции, замены кое-какого оборудования более производительным. Установка для очистки дыма будет абсорбировать и возвращать в производство 95 процентов сернистых газов.

На всей территории стройки кипит напряженный труд. Предприятие должно вступить в строй в 1960 году. Сероуглеродный цех уже готов к пуску, в реторном цехе заканчивается монтаж оборудования, однако некоторые корпуса пока еще пусты. Газеты и плакаты призывают пустить первую очередь завода искусственного волокна в декабре 1959 года[15]. Спрашиваем сопровождавшую нас молодую женщину-инженера, реально ли это.

— Ну что вы, — отвечает она без колебания. — Невозможно. Еще и оборудование не поступило.

— Так зачем же к этому призывать?

— Не знаю… Как-то уж заведено… Говорят, дух поднимает.

— Как же оно может поднимать, когда все знают, что это пустые слова. Знают ведь?

— Все до единого.

— Кому же это надо?!

Мы верим в силу встречного обязательства, добровольна принятого коллективом, который осознал, что его возможности недооценены. Но ставить заведомо невыполнимые задачи, никакой насущной необходимостью не диктуемые, никакого стимула не дающие, а только вносящие излишнюю нервозность и суету, а в конечном счете подрывающие веру в серьезность наших лозунгов — в самом деле, нужно ли это кому-нибудь? А если никому, то почему же все-таки случаются в различных формах рецидивы пустозвонства?

Память Мичурина

Еще не доезжая до Рязани, мы замечали на полях узенькие полоски растительности. Это был не дикий кустарник, а специальные посадки, первые ласточки тех знаменитых лесополос, на которые возложена защита полей степной и лесостепной зон от суховея. За Рязанью лесополосы попадаются все чаще и чаще, в большинстве они уже довольно рослые к густые. Мы окончательно оставили позади широченную лесную зону России и вступили в лесостепь.

Лесостепь — это не только тип растительного сообщества, это целая совокупность новых ландшафтных признаков.

Мы видим легковолнистую местность с редкими дубравами — дуб становится преобладающей лиственной породой. Степень распашки огромна, решительно преобладают хорошо возделанные поля. Почвы тут уже определенно черноземные. Вот шоссе пересекает маленькая речка. Где-нибудь в лесном Заволжье кто обратил бы на нее внимание? Здесь не то. Речка преграждена земляной плотинкой, образовался небольшой пруд, по которому плавают утки и гуси. Заметно, что влага становится дефицитным предметом и ее умеют ценить. Деревни чаще всего располагаются у таких запруженных ручейков, при их пересечении с дорогой, не говоря уже о более крупных реках, которые во всей Руси всегда привлекали к себе население. Деревни, как правило, сильно вытянуты вдоль дорог. Дома в них обычно низкие, без цоколя, много кирпичных, и чем дальше на юг, тем больше кирпич вытесняет древесину. Возле Ряжска некоторые деревни сплошь построены из кирпича, хотя южнее вновь встречаются очаги деревянного строительства, а с чем это связано, мы узнаем потом. Поначалу забавное впечатление производят соломенные крыши на кирпичных домах, но постепенно к этому привыкаешь, и уже как исключение отмечаешь дома, крытые железом, черепицей или шифером.

Хотя мы едва вступили в лесостепную зону, ландшафт уже выглядит чисто степным. Даже овраги, которых здесь, вдали от крупных, глубоко врезанных речных долин, встречается мало, сильно выположены и переходят в балки, как в украинских степях. Однако если нам с дороги не видны леса и рощи, то это не значит, что их здесь нет вообще.

В селах, порою огромных (тоже как в степной полосе), начинают попадаться мазанки украинского типа. В селениях, расположенных у железнодорожных станций, немало деревянных домов. Создается впечатление, что деревянное строительство было здесь традиционным, и там, где можно получить лес, оно продолжается.

Поужинав в Ряжске, мы решаем, несмотря на позднее время, сегодня же добраться до Мичуринска. В свете полной луны грунтовый «грейдер», проложенный по чернозему, серебрится полосками до блеска укатанной колеи. Можно ехать без освещения; выключаю фары. Так виднее местность по сторонам дороги, но очертания предметов причудливы и смутны: то ли куст, то ли дом, то ли стог маячит там впереди?

Справа засветились огни Мичуринска. Долго едем все дальше на юг вдоль железной дороги, город где-то совсем близко, но не попадается ни одного ответвления дороги, ведущего к нему. Наконец находим переезд и въезжаем в город с юга-востока.

Ночной Мичуринск решительно рушит представление о себе, как о небольшом провинциальном городке. На главной улице и на бульваре, который служит ее продолжением, — шарообразные фонари, а над ними еще и трубки дневного света: светящийся шар, чуть желтоватый, и три светящиеся полоски, чуть синеватые…

Ровно в полночь добрались до гостиницы. Улица была пустынна в этот час, и мы подъехали к тротуару по левую сторону: от усталости нам было не до правил уличного движения. Откуда ни возьмись появился старший сержант милиции, чтобы напомнить о них в довольно вежливых, но решительных выражениях. Мичуринск с первой встречи внушал к себе уважение.

Поутру мы первым долгом отправляемся пешком по городу. В юго-западной его части в районе вокзала кварталы новых многоэтажных домов — таких, как всюду, удобных и по нашему времени достаточно рациональных, но архитектурно безликих и, следовательно, обезличивающих город, в котором они построены. Однако в Мичуринске нового строительства относительно немного: за 20 лет, прошедших между первой и второй всесоюзными переписями населения, он вырос всего лишь с 72 до 80 тысяч жителей. Главная улица, тянущаяся с юга на север, хранит почти в полной неприкосновенности старую стихийную застройку, где каждый дом несет на себе печать состоятельности, вкусов и кругозора его созидателей.

Поток пешеходов заносит нас на большой благоустроенный колхозный рынок с обширным крытым павильоном, светлым и чистым. Изобилие веселит душу. Не говоря уже о мясе всех сортов, всевозможных молочных продуктах, тут и битая птица, и мед, и, разумеется, масса плодов, в первую очередь яблок великолепного качества и поразительной для москвича дешевизны. На городском почтамте в это время года длинные очереди в посылочное отделение, окутанное яблочным ароматом.

Если пройти дальше по бульвару, попадаешь в часть города, более всего связанную с памятью Мичурина. Вот простое, но внушительное, с широкими окнами здание типа старинных гимназий. Это Плодоовощной институт. Напротив него в окружении цветников и небольшого садика могила великого ученого: гранитная плита и надгробный памятник в виде большого камня с рельефным бронзовым портретом. На скамьях отдыхают горожане. Школьники, спешащие домой, проходя мимо священной могилы, замедляют шаг.