Кононов Варвар - Михаил Ахманов

– Что про него соврешь? – Дрю похлопал Кима по спине. – И про хряка, с которым он бился?

– А, это… Это у нас аттракцион такой. Для развлечения публики, вместо стриптиза.

– Толково, – похвалил Доренко. – Ну, показывай, куда идти.

Проводив гостей, Даша с Кимом встали у окна на кухне, обнялись и выключили свет. Близилась полночь, но у гранитного речного парапета еще маячили ротозеи, болтали, тыкали пальцами в милицейского старшину и Селиверстова, охранявших дверь. Из-под моста выплыл речной трамвайчик под флагом “Белые ночи”, притормозил, и гид, размахивая руками, принялся что-то объяснять упитанным туристам; те загалдели, защелками фотокамерами, расцветив катерок сиянием вспышек. На улицу вышли Славик Канада, повар, официант Артем, за этой троицей – капитан и двое в штатском.

В толпе произошло движение, и к ним метнулись какие-то люди – видимо, корреспонденты.

– Так приходит мирская слава, – произнес Кононов.

“Ты о чем?” – полюбопытствовал Трикси.

“О том, что духу надо спать, когда его носитель общается с любимой женщиной, – строго отозвался Ким. – Третий лишний, понимаешь?” – Он поцеловал Дашины волосы и вымолвил: – Дрю, похоже, прав – не будет у тебя отбоя от клиентов. Ты, солнышко, с “Ультиматумом” свяжись, пусть еще бойца пришлют, лучше этого Сему Кулрикса. С ним мы уже сработались.

– Погромщики были не из “Ультиматума”, – сказала Даша, прижимаясь к нему. – Я не знаю, кто они и откуда. Мой… ну, Павел… он таких не держит. У него “шестерки” попроще, вроде Петрухи и Гирдеева.

– Уже покойного, – усмехнулся Ким. – А эти, по словам их предводителя, присланы от ананаса с икрой. Слыхала про такого?

Глаза у Дарьи округлились.

– Ананас с икрой?

– Я хотел сказать, Анас Икрамович.

Даша призадумалась.

– Бывал он у Павла… нечасто, раз в три-четыре месяца… Муж… Павел… объяснил – партнер по бизнесу, фрукты с Кавказа возит, водку дешевую, вино. Дагестанец или чеченец, но из наших, из питерских. И образованный! Персидский знает и арабский, по-русски чисто говорит, без всякого акцента, и очень вежливый – цветы мне обязательно дарил и называл красавицей.

– Ну а теперь другой от него подарочек, тоже цветы, букет абреков огнестрельных называются. В другом бы месте я их, гадов…

Внезапная ярость опалила Кима. То ли матрица киммерийца еще гнездилась в его душе, то ли гневался он на Дашиного супруга, на всякое о нем упоминание. Горько представить, что Даша жила себе, жила, не знала никакого Кима Кононова, вышла замуж за богатого, ложилась с ним в постель, пусть поневоле, и кто-то, а не Ким, дарил ей цветы и говорил комплименты Встретить бы ее пораньше лет на пять, чистой, юной, вот тогда бы…

Он скрипнул зубами, ужаснувшись такому кощунству. Спасибо судьбе, что встретил сейчас! Спасибо, что полюбила его, стоит с ним у окошка, держит за руку, щекочет за ухом губами, целует и не знает, что он подумал о ней… Спасибо!

Но что-то она почувствовала – может, инклин подсказал, а может, обычная женская магия. Напряглась в объятиях Кима, постучала по груди кулачком, шепнула:

– Что, киммерийцы не прощают оскорблений?

– Не прощают, – согласился Ким. – Мстительный мы народ, дикий и нецивилизованный. Око за око, пасть за пасть. Только кровавая месть снимает стрессовое состояние.

Даша расслабилась, мурлыкнула:

– А я не смогу помочь?

– Сможешь, – ответил Ким после недолгого раздумья. – Выброси сапог.

– Это как же?

– Обычай такой у киммерийцев: если женщина с мужем разводится, выбрасывает из жилья его сапог.

– Как все у вас просто, – сказала Даша и замолчала.

Часы в кабинете пробили полночь. На светло-сером небе вспыхнула звезда, воды Фонтанки стали темными, как деготь, зеваки разошлись, и только чья-то фигура еще маячила на набережной, словно неупокоенный дух утопленника. Вздохнув, Даша высвободилась из объятий Кима, приподнялась на цыпочки, поцеловала его в нос, сказала:

– Ты иди, милый, ложись, я скоро приду. Позвонить мне надо.

– А не поздно?

– Не поздно, – ответила она. – Я знаю, что не поздно. Он, когда злится, может не спать всю ночь.

Диалог девятый

Мелодичные гудки в мобильнике. Потом тихий щелчок.

– Павел?

– Ты, мое золотце?! Дашенька, голубка, я…

– Замолчи и слушай. Я к тебе не вернусь, Павел. Не вернусь, хоть полк за мной пришлешь и золотом дорогу вымостишь! Ты лучше обо мне забудь. Свет не без женщин, другую найди и успокойся.

– Я спокоен, хе-хе, спокоен, рыбка… Но ты ведь помнишь, что я своим не делюсь, не отдаю и не дарю. Что мое, то мое.

– Уже не твое.

Долгое тяжелое молчание.

– У тебя кто-то есть? Есть, знаю! Писака-фокусник!

– И потому ты клоуна прислал?

– Не клоуна, а мастера, известного… ммм… в определенных кругах. Очень, как говорят, артистичного. Чтоб вынести лишний реквизит без шума и пыли… Ну, не получилось! А получилось бы, сам бы приехал и помирился с тобой. Хотя мы ведь не ссорились, а?

– Не ссорились. Просто ты мне не мил. Оставь меня, Паша, в покое!

– Это, рыбка моя, затруднительно. Жди! Я к вам еще кого-нибудь пришлю.

– Вот что, Павел… Лучше бы нам разбежаться, как ты говоришь, без шума и пыли. Ты человек со связями – позвони в Куйбышевский загс, пусть подготовят документы и бланки заявлений, чтоб ни тебе, ни мне не ждать. Ты подъедешь и подпишешь, я подъеду, подпишу… Подписали, получили в паспорт штамп и позабыли друг о друге.

– Вот, значит, как? – Молчание. – Ты, золотце, слишком уж торопишься. А зря! Знаешь ведь, я всегда получаю то, что хочу.

– И получишь, только не меня. Получишь бракоразводный процесс с разделом имущества. Ты с законами знаком? Все нажитое за последний год, все, что ты нагреб, – общая наша собственность. “Славянский Двор” на Литейном, “Крыша” в “Европейской”, бары и забегаловки в Гостином, еще на Васильевском три кафе и новый ресторан на Стрелке… Ну и все остальное. Год у тебя был, Паша, удачный! Захочешь сохранить свое, придется откупаться. Большими деньгами!

– Ты… ты, рыбка, никак меня шантажируешь?

– Вот именно. Или по-моему будет, или по-плохому.

– А не боишься, что мне помогут?

– Это кто же? Анас Икрамович? Если он долю в твоих заведениях имеет, то будет очень разочарован. Есть простое решение – разойтись, есть сложное – судиться… Я почему-то думаю, что Анасу Икрамовичу простое нравится больше сложного. Меньше эмоций, целей капиталы.

– Тут ты, Дашенька, права. Деловая ты женщина, хе-хе, умная! Знаешь, где и как муженька прижать… Значит, либо по-твоему, либо по-плохому? А подумать мне дозволяется? Поразмыслить над этими альтернативами?

– Не очень долго. Минуты, думаю, хватит.

– Мне, пожалуй, и минута не нужна. Любовь любовью, а бизнес бизнесом… Повидаться, кстати, не хочешь? Может, я тебе “Славянский Двор” отдам или “Гурмана” на Большой Морской… А? Поговорим, посмотрим друг на друга…

– Не хочу я на тебя смотреть, насмотрелась! И говорить не хочу! В “Конан” звони, Славику. Скажешь, что документы готовы, я приеду. Все!

Быстрые гудки отбоя. На другом конце линии – злой яростный шепот:

– Не все, рыбка моя, не все!

Глава 10

Снежная дева

Ничем не обделен мир – в том числе и женской прелестью; в его оранжереях и садах благоухают всякие цветы. Блондинки, белые лилии с нежной кожей и глазами, словно небесная синь; томные тюльпаны-брюнетки с гибким станом и пламенными очами; кареглазые шатенки, чайные розы; огненногривые красавицы-орхидеи, чьи зрачки подобны изумруду, а губы розовеют красками утренней зари. Не знаю существа прекрасней и желанней женщины! Не знаю созданий более милых, очаровательных и добрых!

Но я допускаю, что у женщин совсем иное мнение друг о друге.

Дом на Фонтанке был старым, с мощными толстыми перекрытиями, но внизу шумели так, что комната полнилась целой какофонией жутких звуков. Молотки стучали, пилы визжали, дрель с воем вгрызалась в стены, а временами что-то грохотало и лязгало, будто двери гигантского стального сейфа. Этот шум производился бригадой ремонтников, трудившихся в “Конане” уже часа четыре: они заменяли панели, пробитые пулями, монтировали зеркало над стойкой, таскали мебель и устанавливали вместо демона колонну, трехметровый дубовый ствол, к которому будет подвешено чучело, но чье конкретно, Даша и Славик еще не придумали. Зато и та и другой сошлись в одном: если уж чиним и ремонтируем, так почему не освежить приевшийся интерьер? Они освежали его с утра, при помощи дизайнера, художника и вышеупомянутой бригады, не обращая внимания на творческие муки Кима.

Но все же что-то ему удалось соорудить. Он продвигался не очень быстро и, при ином раскладе, мог примириться с лязгом и грохотом, с визгом и стуком. Если описывать землетрясение, гибель Атлантиды или драку в кабаке, фон был весьма подходящий, как и для погонь, разбойничьих вылазок либо атак тяжелой рыцарской конницы. Но действие шло к катарсису, к гибели верной Зийны, то есть к такому эпизоду, который пишут в тишине, закрывши двери, чтобы ни одна душа не видела, как плачет и страдает автор. Слезы и муки в данном случае – необходимые издержки производства: если не заплачешь сам, то и читатель не зарыдает.