Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

в плен мирских структур и рассудочных схем, преодолеть которые очень сложно. Именно поэтому им намного проще, чем взрослым, задать философские вопросы и тем самым попасть в мир идей (= помыслить Абсолют).

Эту идею можно радикализировать. Самая главная структура мира, от которой и проистекает большинство трудностей жизни, – это время. Оно давит, пугает и путает. Дети же, в отличие от взрослых, мыслят жизнь не как временную последовательность, а как процесс. Внешний мир для ребенка дан как целое, он не видит его границ ни во времени, ни в пространстве, а только следует своему интересу или способности желания. Со временем мы учимся видеть у каждого процесса начало и конец, ограничивать все временем. Но ребенок только потому так увлечен процессом, как никакой взрослый, что процесс для него ограничен не временем, а только волей – тут все три модуса времени сливаются в одно. Потому мы говорим, что важно сохранить в себе ребенка. В позитивном смысле это не означает наивность. Напротив – способность отойти от структуры и полностью погрузиться в дело или переживание.

Отсюда же и опасность детства – ведь структура времени в мире все же есть. Потому о людях нерешительных, излишне наивных и не всерьез относящихся к всеструктурирующему потоку времени мы говорим: ведет себя как ребенок! Словно бы можно знать, что время уже началось, но делать вид, что оно именно тебя не касается. Ребенок природен, он еще не может погрузиться в себя. Об этом прекрасно пишет Штирнер: «Если у ребенка нет предмета, которым бы он мог заняться, он скучает, ибо собой он еще не умеет заниматься. Юноша же, напротив, устраняет предметы, потому что из предмета у него возникли мысли: он занят своими мыслями, своими мечтами, занят духовно, другими словами, “его дух занят”»[173].

Какой бы привлекательной ни казалась позиция ребенка, даже если видеть с ней единство с природой, все равно оказывается, что ее нужно преодолеть.

У ребенка нет возможности для того, что мы назвали бы биографией, а биография начинается тогда, когда человек впервые понял структуру времени. Случается это тогда, когда ребенок впервые видит себя отличным от природы, но как раз потому, что его темпоральность устроена иначе. Она ближе к взрослому, чем к коту, который, судя по всему, тоже находится в процессе.

Нежелающим взрослеть из года в год ставят в пример Питера Пена. Этот вполне романтический герой показал, что в мире детям места нет и сохранить жизнь в процессе, а не в понятии можно, только отступив от мира и пожертвовав мирской жизнью. На самом деле есть куда более яркий, хотя и болезненный пример – Оскар Мацерат из «Жестяного барабана» Гюнтера Грасса. Этот большой и посильный не каждому взрослому текст – рефлексия о боли, вине и совести в поствоенной Германии.

В одной из первых сцен Грасс описывает время: кашубская бабка носила разные юбки, меняла их, как времена года. Все, что сказано о пространстве мирской жизни, неприятно и темно. Мир такой, что жить в нем не хочется. Но Оскар не выбирал, рождаться ему или нет, поэтому в три года решил демонстративно упасть с лестницы и тем самым прекратить хотя бы свой физический рост. Для всех он так и останется маленьким мальчиком, неожиданно проявляющим как самость, так и жестокость, – ведь внутри он не перестал расти, хотя решил не взрослеть.

Биография Оскара складывается поразительно: он побывал и кабачным музыкантом, и пациентом психиатрической больницы. И хотя с точки зрения сюжета «Жестяной барабан» – это роман воспитания, то, что главный герой решил выглядеть как ребенок, – вызов не только литературной форме, но и указание, что диалектика внутреннего и внешнего – главное для взросления. Если следовать миру – нет Я, если противиться миру, то для Я нет места. Оскар прикидывается ребенком – незнающим и невинным, – чтобы делать дурные дела (звонко барабанить, разбивать криком стекла). Но все же его преследует совесть и песня про черную кухарку. Она идет за ним по следам и все время напоминает, что миру известно, кто он такой. А совести у него откуда взяться? Чтобы иметь совесть, или, как Кант ее определяет, «саму себя судящую способность суждения», нужно быть способным помыслить сначала себя, потом свое деяние, потом себя, совершившего это деяние, и соотнести с идеей абсолютного (доброго) Я. Оптика Оскара как на мир, так и на себя не дает ему эту возможность. Он не развивается вместе с миром, он ему безнадежно противопоставлен.

Оскар не может быть хорошим примером, зато может быть ужасающим предупреждением. Он указывает на то, что взросление и рост – не одно и то же. И чтобы оставаться философом и ребенком, нужно взрослеть и расти.

Авраам

Жил некогда человек, который еще ребенком услышал эту красивую повесть о том, как Бог испытывал Авраама, и о том, как тот выдержал испытание, сохранил свою веру и во второй раз, вопреки всем ожиданиям, обрел сына.

Сёрен Кьеркегор «Страх и трепет»

Сколько бы лекций Фридриха Шеллинга ни посетил датский философ Сёрен Кьеркегор, он так и не пришел бы к убеждению, что этот мир – лучший как из всех возможных, так и из всех невозможных. Всё в жизни ему казалось несправедливым, утомляющим душу и тело. В «Страхе и трепете» (1843) он так открывает свои размышления о библейской истории Авраама, веру которого хотел испытать Бог, а потому повелел убить сына: «Старая пословица, относящаяся к внешнему и видимому миру, гласит: “Кто не работает, тот не ест хлеба”. Как ни странно, но пословица эта никак не приложима как раз к данному миру, с которым она наиболее естественно связана, ибо внешний мир подвержен закону несовершенства: здесь вновь и вновь повторяется то же самое: свой хлеб обретает тот, кто не работает, а тому, кто спит, он гораздо доступнее, чем тому, кто трудится»[174].

Совсем не так все обстояло бы в мире духов, восклицает Кьеркегор; там, где нет материи, всем воздается по заслугам. Вопрос только в том, почему же случился такой чудовищный разлад мироустройства? Почему земной мир полон страданий, а мы при этом можем помыслить мир радикально другой – совершенный и справедливый? Вопреки совсем уж трагичному его образу в истории философии, ответ у Кьеркегора все же есть – это вера. Философские страдания тут, по всей видимости, состояли не в том, что ответа он не знал, а в том, что никак не