Отговорила роща золотая… Новокрестьянская поэзия - Антология

Над синим озером у камыша.

За рощей голубой нежней свирель зари.

Все в крыльях звука.

Проснись, душа.

«В нагих полях бредет в сермяге День…»

В нагих полях бредет в сермяге День,

Обрывки зорь за полы небо прячет,

Из мутных глаз течет унынья тень,

Седая борода дождями плачет.

Кругом легла в туманы Тишина

И говор жней, и эхо проглотила.

Деревни мокнут под печалью Дня,

Избенки жмутся, скалятся стропила.

Угрюмо, глухо стонет старый сад.

В нем кто-то юность мертвую хоронит.

Стволы, шершавя, призрачно скрипят.

В припадке грусти мечутся вороны.

Далекий бор осунулся, зазяб,

От стужи в кудрях посинела хвоя.

Свинцовый лик ломает в лужах рябь,

Плешивая дорога скользко воет.

С рябин летят грачонок с воробьем

В соломенный уют под застрех сеновала.

Отходит День и тучей-рукавом

Кому-то машет в ласке запоздалой.

«В Твоем ли чреве зрели боги…»

В Твоем ли чреве зрели боги,

Тебя ли раб свободный звал,

Зачем мне знать Твои Дороги

И Имя знать в долинах зла?

Из тайных стран ко мне пришла Ты,

Играя ложью в глуби глаз,

Но мудрый яд глухих заклятий

Лила в вечерний, пьяный час.

Был дик и страшен час свиданья.

Мои два радостных крыла

Ты опалила злым дыханьем

И к черным башням увела.

Мы шли по смрадным переулкам,

Две грозных тени – Смерть и Зло.

И где-то дверь стонала гулко,

И где-то плакало стекло.

Смеялось небо желтым смехом,

И смех, как твой, был нагл и жгуч.

Заря кровавою прорехой

Зияла из-за черных туч.

Хвостом Дракона вился в небо

Зловещий дым фабричных труб.

Из каменных конур о хлебе

Взывали миллионы губ.

По улицам в слепой затее

Бродил невидимый палач.

Клубился змей на каждой шее,

И раздирались смех и плач.

Трубили медным ревом трубы,

И грыз глаза смердящий дым.

И в страхе Город скалил зубы

И в корчах был тупым и злым.

Мы к темной башне подходили,

Глухая дверь была пуста.

И вот во мраке изловили

Мой рот тлетворные Уста.

И огненной тоской распятый,

Молясь гудящей темноте,

Я гас с отравленным закатом

На холодеющей плите.

А Ты с огнем моих лобзаний,

Бросая в небо звездный плат,

Ушла прекрасной в отсвет ранний

Иных влюбленных целовать.

«Не правда ль, добрый Бог?..»

Не правда ль, добрый Бог?

А стал, как пес бродячий.

Не радость мне дает лучей

Твоих тепло —

Сильней зудится грязь и горше крест собачий.

Ах, где конец беде и кто утешит плоть?

Омыть теперь, омыть бы ноющее тело

Заботливой рукой, прозрачною водой.

Счесать с волосьев пыль и в ласковой постели

Шептать, что пройден путь и кончен бой с нуждой.

Как сладко бы теперь сквозь окна голубые

Смотреть, как гаснет день, и звезды-воробьи,

Проклевывая твердь, о недоступной были

Серебряную песнь сбираются пролить.

И слушать до Утра, как с тихою молитвой

Блуждает за окном весенняя капель,

И знать, что новый день, неомраченный битвой,

Мне солнечный калач положит в колыбель.

О, дай мне, дай мне Бог,

Ты в ризах белотканных,

Покоем и теплом единый миг дышать,

Как тихо бы Тебе, избитая пинками,

Не помня горьких ран, молилася

Душа.

Певуче бы расцвел за долгий путь в награду,

Как лилии озер, на сердце скорбный час,

А мысли улеглись приятней винограда,

Успевшего созреть и вовремя упасть.

Ах, где же, где конец моей собачьей доле?

Продлись хоть ты, мечта, с тобой мне легче зло.

Совсем больна душа, и от зудящей боли

Затасканным щенком

расплакалася плоть.

Отход

Багряное крыло раскинула заря,

роняя в тучи золотые перья.

Вот так всегда бы, как иду теперь я,

без устали идти, идти без цели, зря…

У мудрых цели нет, у мудрых нет беды.

Мой путь еще высок. Лицо еще в играющем румянце.

Пускай к закату склон. Певуче льются с пальцев

в нехоженный песок веселые следы.

Был страшен долгий век. И вот спокоен час:

Дано мне каждый миг изжить тысячелетья.

Я прожил тридцать лет. О чем еще жалеть?

Печаль моя нежна, как крик вечерней чайки.

Душе легко. Растаяли года,

как едкий чад, как стон любви докучной…

Из волчьих ям не выпрыгнет беда,

не изгрызет серебряные будни,

что виснет над рекой туманом голубым…

Пусть снова вороном хлестнется ночь в поля,

и в добрых снах меня забудут люди,

мой голос в ветре, в звездах слышен будет…

Я в вечность отхожу с тропинки бытия.

Покос

И я, и солнышко – мой ясноглазый друг —

встаем от сна, улыбчивые, рано…

Разбудим день. Оно возьмет туманы.

А я – косить цветной широкий луг.

Мужичий гам, румяный бабий говор

польются вслед с нехоженой тропы…

А впереди: и синь, и косогоры,

ромашки, и росистый смех травы…

И весел труд. Коса остро и звонко

по шелку трав хрустит до полудня.

И не понять, где песня жаворонка,

там, в синеве, иль в сердце у меня?

А с полудня, когда мой ясный друг