В доме веселья - Эдит Уортон

Он притормозил напротив дома Тренора, и Селдену волей-неволей тоже пришлось замедлить шаг. Дом выглядел сумрачным и необитаемым, лишь полоска света над дверью сообщала о временном постояльце.

— Они выкупили дом у соседей позади, углубившись на сто пятьдесят футов вдоль боковой улицы. Там-то и должен быть новый бальный зал с соединительной галереей, а над ней бильярдная и все такое. Я им советовал перепланировать подъезд, а гостиную расположить в фасадной части, вдоль Пятой авеню, — видите, как парадная дверь сочетается с окнами…

Раздался оторопелый возглас, и трость, которой Ван Олстин размахивал, словно указкой, неожиданно выпала у него из рук: дверь открылась и на фоне освещенного холла показались два силуэта. Тут же к бровке подкатил экипаж, и одна фигура вплыла в него под покровом вечерней дымки, а другая, темная и грузная, осталась отчетливо видимой на свету.

Какие-то секунды, казавшиеся бесконечными, оба невольных наблюдателя не проронили ни звука, затем дверь закрылась, экипаж отъехал, и вся сцена преобразилась, словно под лучом «волшебного фонаря».

Ван Олстин негромко присвистнул и выронил монокль:

— Э-э… Гм… ничего не было, да, Селден? Как член семейства, уверен, что могу на вас рассчитывать… Наружность обманчива…. А на Пятой авеню порядком темновато…

— Доброй ночи. — И, не замечая протянутой на прощание руки, Селден резко свернул в переулок.

Герти сидела одна и все думала о братском поцелуе Селдена. Он и прежде целовал ее, но тогда его губы еще не знали губ другой женщины. Если бы он только избавил ее от этого, она могла бы спокойно погрузиться в благодатную темную пучину. Но теперь пучина обмелела в сиянии торжества, и куда труднее утонуть на рассвете, чем во мраке ночи. Сколько бы Герти ни прятала лицо от света, он просачивался во все щели ее души. Прежде она была так довольна, жизнь казалась такой простой и осмысленной, — зачем он пришел и растревожил в ней новые надежды? Но Лили — Лили, ее лучшая подруга! Герти так по-женски винила во всем другую женщину. Наверное, не будь Лили, желаемое могло бы стать действительным. Селден всегда любил Герти — он ее понимал и симпатизировал ее скромной независимой жизни. Он, с его репутацией человека, который все и всегда взвешивает на аптекарских весах изысканного восприятия, принимал ее просто и доброжелательно, его ум никогда не вызывал в ней благоговейного трепета, потому что в его сердце она была как дома. А теперь ее вышвырнули вон и рука Лили захлопнула дверь! Лили, о которой она так заботливо хлопотала, которую сама же и привела! В резком свете горькой иронии ситуация прояснилась. Герти знала Селдена и видела, что сила ее веры в Лили помогла ему преодолеть сомнения. Она помнила также, что говорила о нем Лили, видела, как сама сближала их, помогая лучше узнать друг друга. Конечно, Селдену была неведома ее глупая тайна и он неосознанно нанес ей эту рану, но Лили — Лили не могла не знать! В подобных случаях женская интуиция не подводит. И если Лили все знала, значит, она нарочно ограбила подругу, позабавилась своей женской властью, потому что даже в огне внезапной ревности для Герти было непостижимо, что Лили захочет стать женой Селдена. Лили, может быть, и не способна выйти замуж ради денег, но она так же не способна обойтись без них вовсе, а напряженные изыскания Селдена в области малой экономики домашнего хозяйства казались Герти настолько же трагически беспомощными, как ее собственные сердечные мытарства.

Она еще долго сидела в гостиной, пока остывали угольки, рассыпаясь серой золой, и лампа гасла под веселеньким абажуром. Перед лампой стояла фотография Лили, она так царственно смотрелась среди убогих безделушек и покосившейся мебели ее комнатки! Мог ли Селден вообразить Лили в таком интерьере? Герти остро ощущала свою бедность, ничтожность всего, что ее окружает: она рассматривала свою жизнь глазами Лили. И жестокие суждения Лили болезненно взрезали пласты памяти. Она понимала, что рядила своего идола — Лили — в одежды собственного изготовления. Разве хоть когда-нибудь Лили сочувствовала, сострадала, понимала? Вкус новизны — вот и все, что ей было нужно, она казалась каким-то бессердечным существом, ставящим опыты в лаборатории.

Часы с розовым циферблатом отбили очередной час — Герти опомнилась и вскочила. На завтра с утра пораньше у нее была назначена встреча с приходской сиделкой в Истсайде. Она потушила лампу, накрыв огонь колпаком, и пошла в спальню раздеваться. В маленьком зеркале у туалетного столика она увидела свое лицо, проступившее из сумрака, и слезы запятнали отражение. Как смеет она грезить мечтами красоты? Невзрачному лицу — невзрачная доля. Она переодевалась и тихо плакала, с привычной аккуратностью готовила одежду на завтра, когда жизнь снова пойдет своим чередом, словно и не было просветления в ежедневной рутине. Зная, что горничная не появится раньше восьми, Герти сама приготовила себе чайный поднос и поставила его у кровати. Потом заперла на ключ входную дверь, погасила свет и легла в постель. Но сон не шел, и она лежала лицом к лицу со своей ненавистью к Лили Барт. Лили приблизилась во мраке, как некое бесформенное зло, с которым надо бороться вслепую. Здравый смысл, осуждение, самоотречение и прочие резоны дня и света были отринуты в безжалостной борьбе за самосохранение. Герти хотела быть счастливой, хотела так же яростно и безоглядно, как Лили, но у нее не было власти, которой обладала Лили, чтобы достичь желанного счастья. И в этом осознанном бессилии она лежала и содрогалась от ненависти к подруге.

Звонок в дверь поднял ее на ноги. Герти чиркнула спичкой и замерла, прислушиваясь. Сердце у нее сначала заколотилось сбивчиво, потом она опомнилась, сознание прояснилось — ведь не так уж и редки поздние звонки при ее работе на поприще благотворительности. Она запахнула халат и пошла отворять. Дверь открылась, и перед Герти предстало сияющее видение Лили Барт.

Поначалу Герти испытала отвращение. Она отшатнулась, словно присутствие Лили высветило, как внезапный сполох, все убожество Герти. Потом она услышала свое имя, произнесенное сквозь слезы, мельком взглянула в лицо подруги и почувствовала, как руки Лили поймали и вцепились в нее.

— Лили, что такое?! — воскликнула она.

Лили отпустила ее и стояла, прерывисто дыша, как будто ей пришлось долго бежать перед тем.

— Я так замерзла — я не могу пойти домой. Пустишь погреться?

Сострадательный инстинкт Герти, повинуясь привычному зову, отмел все сомнения. Лили была всего лишь одной из тех, кто просит о помощи, именно поэтому на раздумья не было времени. Дисциплинированная добросердечность обуздала ее губы, которые кривила гримаса удивления, и заставила Герти проводить Лили в гостиную и усадить напротив угасающего очага.

— Сейчас подброшу щепок — он мигом опять разгорится.

Герти опустилась на колени, и языки пламени заплясали под ее проворными руками. Она видела странные блики огня сквозь невыплаканные слезы, от которых в глазах у нее расплывалось и теряло очертания искаженное гримасой бледное лицо Лили. Девушки молча глядели друг на друга. Потом Лили повторила:

— Я не могу пойти домой.

— Нет-нет, ты же пришла сюда. Ты продрогла и устала — отдохни, а я заварю тебе чаю.

Герти неосознанно взяла этот успокоительный тон: все личные чувства слились в едином чувстве долга, она по опыту знала, что прежде надо остановить кровотечение, а уж потом осматривать рану.

Лили тихонько сидела, съежившись у огня, приветливое позвякивание чашек за спиной утешало ее — так знакомые звуки убаюкивают ребенка, который лежит в тишине без сна. Но когда Герти пришла и встала рядом, Лили отстранила протянутую чашку и обвела отрешенным взглядом знакомую комнату.

— Я пришла, потому что не в состоянии оставаться одна.

Герти поставила чашку и опустилась на колени рядом с Лили.

— Лили! Наверное, что-то случилось… Ты можешь рассказать мне — что?

— Мне невыносимо лежать без сна в своей комнате до утра. Я ненавижу свою комнату в доме тети Джулии, и вот я пришла сюда…

Внезапно она содрогнулась, вырвавшись из состояния апатии, и прижалась к Герти в приступе внезапного ужаса:

— О Герти, эти фурии… знаешь, как шуршат их крылья, когда они пролетают одиноко во мраке ночи? Нет, конечно, не знаешь — тебе неведомы ужасы темноты…

Эти слова пробудили у Герти воспоминание о последних ее ужасных часах, и она что-то насмешливо пробормотала, но Лили, ослепленная собственной мукой, не замечала ничего вокруг.

— Ты позволишь мне остаться? Невыносимо только и думать, когда же настанет утро? Уже поздно? Ночь уже почти прошла? Бессонница ужасна — все вещи толпятся у постели и смотрят на тебя…

Мисс Фариш поймала ее блуждающие руки.

— Лили, посмотри на меня! Что-то случилось, что, Лили? Ты испугана — что тебя так напугало? Если можешь, скажи мне хоть слово, хоть полслова, чтобы я могла тебе помочь!