В доме веселья - Эдит Уортон

— Если вы заманили меня сюда, чтобы оскорблять… — начала она.

Тренор рассмеялся:

— Не говорите чепухи. Я не хочу вас обидеть. Но у каждого есть чувства, и вы играли моими слишком долго. Я ведь не затеял все это и не перебегал дорогу другим парням, пока вы не выбросили меня за ненужностью и не стали делать из меня идиота, и вам удалось это без труда. Вот что обидно — с такой легкостью, с таким безрассудством вы думали, что можете вывернуть меня наизнанку и бросить в канаву, как пустой кошелек. Но, господи, это нечестная игра, нельзя нарушать правила. Конечно, теперь я знаю, чего вы хотели, — вас интересовали не мои красивые глаза, но я вам скажу, мисс Лили, вы должны заплатить сполна за то, что заставили меня думать так.

Он встал, агрессивно расправив плечи, и шагнул к ней с покрасневшим лицом, а она не двинулась, хотя каждый нерв требовал отступить по мере его приближения.

— Заплатить? — Она запнулась. — Вы имеете в виду, что я должна вам деньги?

Он снова засмеялся:

— О, я не требую платы подобного рода. Но есть такая штука, как честная игра и проценты на вложенные инвестиции, и, черт возьми, если бы вы хоть взглянули на меня…

— Ваши деньги? Какое отношение я имею к вашим деньгам? Вы советовали мне, как вкладывать мои… вы знали, что я ничего не понимаю в бизнесе… Вы сказали мне, что это не имеет значения…

— Да нет же, с этим как раз все в порядке, Лили, я готов помогать и сделать в десять раз больше. Я всего лишь хочу услышать слова благодарности от вас.

Он все еще стоял рядом с ней, и рука его становилась все более внушительной, и перепуганная ипостась Лили поволокла другую на дно.

— Я благодарила вас, я дала знать, что я благодарна. Разве не так же на вашем месте поступил бы всякий настоящий друг? И как еще друг может отблагодарить друга за помощь?

— Я не сомневаюсь, что вы принимали эти дары и прежде, — с усмешкой откликнулся Тренор, — и отбрасывали других дающих, как хотите отбросить меня. Меня не волнуют ваши счеты с ними: если вы одурачили их, мне это только приятно. Не смотрите на меня так, я знаю, что мужчина не должен говорить с девушкой подобным образом, но, черт, если вам не нравится, есть много способов заставить меня замолчать, вы же знаете, что я без ума от вас, к черту деньги, их хватит на все, если вас беспокоит это… Я был груб, Лили, Лили! Просто взгляните на меня…

Снова и снова она тонула в море унижения — волна разбивалась о волну так близко, что нравственный позор сливался с физическим ужасом. Ей казалось, что чувство собственного достоинства сделало бы ее неуязвимой, что она сама обесчестила себя и обрекла на ужасное одиночество.

От его прикосновения ее утопающее сознание забилось. Она отшатнулась в отчаянной попытке выразить презрение.

— Я уже говорила, что не понимаю, но если я должна деньги, я вам их выплачу…

Лицо Тренора потемнело от ярости: ее явное отвращение пробудило в нем первобытного дикаря.

— Ах, вы будете брать деньги у Селдена или Роуздейла и пытаться дурачить их, как одурачили меня! Если только вы уже не расквитались с ними и я единственный, кто остался с носом!

Она стояла молча, словно приросла к месту. Слова — слова были хуже, чем его касание. Казалось, сердце билось во всем теле — в горле, в ногах, в ее беспомощных, бесполезных руках. Взгляд в отчаянии блуждал по комнате, глаза зажглись при виде звонка, и она вспомнила, что звонок означает прислугу. Да, но и скандал с отвратительными пересудами. Нет, она должна найти выход сама. Уже достаточно, что слуги знают: она одна в доме с Тренором, — не должно быть ничего, что возбудило бы подозрения при ее ретираде. Она подняла голову и принудила себя последний раз взглянуть на него невинно.

— Я здесь, с вами наедине, — произнесла она, — что еще вы хотите сказать?

К ее удивлению, Тренор уставился на нее, онемев. С последним порывом слов пламя угасло, оставив его холодным и униженным. Будто студеный ветер разогнал пары возлияний, и вся ситуация теперь вырисовывалась перед ним мрачной и голой, как руины в огне. Старые привычки, старые ограничения, власть унаследованных законов вернули на место выбитый из колеи смятенный разум. Тренор казался изможденным лунатиком, разбуженным на карнизе на краю гибели.

— Ступайте домой! Прочь! — заикаясь, сказал он и, развернувшись, отошел к камину.

Сразу освободившись от страха, Лили обрела способность ясно мыслить. То, что Тренор потерял всякую решимость, позволило ей овладеть положением, она услышала свой собственный, но как будто чужой голос, повелевающий ему вызвать слугу, приказывающий позвонить и вызвать экипаж и проводить ее, когда тот появится. Как она обрела силу, Лили не ведала, но настойчивый голос предупредил ее, что она должна покинуть дом открыто, и он же велел, перед тем как распрощаться, обменяться незначащими словами с неловко топчущимся в холле Тренором, нагрузить его обычными приветами Джуди, хотя все это время ее сотрясало отвращение. На пороге, глядя на улицу, она почувствовала бешеный трепет освобождения, как первый глоток воздуха свободы, опьяняющий узника, но ясность сознания ее не покинула, и потом она отметила глухонемую Пятую авеню, осознала, насколько уже поздно, и, садясь в карету, даже обратила внимание на показавшегося ей знакомым человека, который свернул за угол и исчез во мраке соседней улицы.

Но с отправлением экипажа наступила реакция, и дрожащий мрак объял ее. «Я не могу, не могу думать!» — стонала она, склонив голову на дребезжащую боковину кареты. Лили представлялась чужой самой себе или, скорее, ощущала раздвоение, узнавая одну себя, которую всегда знала, а другая ее ипостась оказалась отвратительным существом, к которому она была прикована. Она нашла однажды в доме, где гостила, перевод «Эвменид»,[14] и ее воображение было захвачено невыразимым ужасом сцены, где в пещере оракула Орест находит своих непримиримых преследовательниц спящими и вырывает себе час покоя.[15] Да, фурии иногда засыпают, но они там, они всегда там, в темных углах, и теперь они проснулись, и железный звон их крыльев раздавался у нее в голове… Она открыла глаза и посмотрела на улицы, по которым ехала, — знакомые чужие улицы. Все, на что она смотрела, оставалось прежним — и все же стало другим. Между вчера и сегодня разверзлась огромная пропасть. Все в прошлом казалось простым, естественным, полным дневного света, а она была одна во тьме и нечистотах — одна! Это было одиночество, которое пугало ее. Ее взгляд упал на освещенные часы на углу улицы, и она увидела, что стрелки показывали полдвенадцатого. Всего лишь полдвенадцатого — до утра еще столько часов! И она должна провести их одна, дрожа в бессоннице на кровати. Ее слабый характер отверг это испытание: не было ни одного стимула, способного побудить ее пройти через него. О, медленные холодные капли минут, язвящие темя! У нее было видение: она лежит на кровати черного ореха, и темнота ее пугает, и если бы она оставила свет зажженным, ужасные детали комнаты отпечатали бы тавро на ее мозгу — навеки. Она всегда ненавидела свою комнату в доме миссис Пенистон — ее уродство, ее безликость, сознание того, что ничто в этой комнате ей не принадлежит. Разбитому сердцу, не пригретому человеческой близостью, комната может распахнуть почти человеческие объятия, а существо, которому чужды любые четыре стены, — всегда и везде чужестранец.

У Лили не было ни единой родной души, чтобы опереться. Ее отношения с тетей были поверхностными, как встреча жильцов на лестнице одного дома. Но даже будь они близки, невозможно было вообразить миссис Пенистон предоставляющей убежище или сочувствующей страданиям Лили. Как боль, о которой можно поведать, уже наполовину уменьшается, так и жалость вопрошающая лишь немного исцеляет касанием. Лили жаждала объятий темноты, тишины не в одиночестве, но в затаившем дыхание сочувствии.

Она привстала и посмотрела на проносящиеся мимо улицы. Герти! Они подъезжали к дому Герти! Если бы только она могла добраться туда прежде, чем удушающая тоска вырвется из груди к ее устам, если бы только она могла почувствовать себя в объятиях Герти, дрожа в лихорадке приближающегося приступа страха! Она приоткрыла дверцу в крыше кареты и назвала адрес кучеру. Было не слишком поздно, Герти, наверное, не спала еще. И даже если спит, звон колокольчика проникнет в каждую щелку ее крошечной квартиры и вынудит ее откликнуться на зов подруги.

Глава 14

Наутро после представления в доме четы Веллингтон Брай не только Лили проснулась в хорошем настроении — Герти Фариш снились почти такие же счастливые сны. Пусть им и не хватало буйства красок, все цвета были разбавлены до полутонов ее личностью и опытом, но зато именно поэтому они как нельзя лучше соответствовали ее внутреннему зрению. Вспышки радости, полыхавшие вокруг Лили, наверняка ослепили бы мисс Фариш, привыкшую к тому, что счастье — это скудный свет, пробивающийся сквозь щели чужих жизней.