Мой генерал - Татьяна Устинова

Федор Тучков о чем-то думал — на лице не было ни сладости, ни приятности, одна только забота и еще, пожалуй, досада. Марина не хотела на него еще раз смотреть, но все-таки посмотрела. Как только исчезла сладость, исчезла и вся повадка благодушного кретина, и сразу стало понятно, что он и есть тот самый мужчина эпохи Возрождения, который поразил ее воображение.

«Ну вот, опять. Не стану о нем думать. Больше не буду на него смотреть. Я не могу. Я не хочу. Я боюсь его. Еще я боюсь маму и — совсем немного — себя».

Она вернется в Москву, расскажет все Эдику, и они вместе посмеются над «отпускной» Мариной Евгеньевной, затеявшей «детектив» и взявшей в помощники такого неподходящего типа, как Федор Тучков!

Марина нагнулась и стала шарить в рюкзаке. Господи, никогда и ни о чем она не рассказывала Эдику! У Эдика не было времени на пустые разговоры, все его время было строго распределено — работа на работе, работа дома, работа на даче в Малаховке, работа в гостях. Возьмись она рассказывать ему о своей жизни, он бы, наверное, в обморок хлопнулся! А потом, очнувшись, непременно «потерял бы всякое уважение» к такой недалекой особе, как Марина.

«Я был о тебе лучшего мнения, — вот как бы он сказал. — Мне и в голову не приходило, что тебя могут интересовать такие глупости. Я даже представить себе не мог, что тебя взволнуют какие-то там… трупы».

Ее должны волновать только красота научных формулировок и логическая стройность Эдиковых мыслей. Впрочем, мысли могли принадлежать не только Эдику, но еще Альберту или Эрнесту. Соответственно Эйнштейну и Резерфорду. Резерфорду в меньшей степени, ибо он все-таки более ремесленник, чем ученый.

Она вернется в Москву и взашей вытолкает Эдика из своей жизни. Господи, почему никогда раньше она не догадывалась, что он просто скучен, невыносимо скучен, как телефонный справочник, зачитываемый вслух, как статьи критика Писарева, как школьная форма восьмидесятых годов!

Геннадий Иванович понуро выбрался из-за стола и поклонился.

— Я с вашего разрешения… Настроение хуже некуда, сами понимаете. Наш теннисный урок, Федор Федорович?

— Как угодно, — ответил Тучков Четвертый, позабыв сделать сладкое лицо, и Геннадий Иванович несколько осекся. Мать и дочь переглянулись с тревогой — очевидно, боялись пропустить урок и в то же время усердно делали вид, что «происшествие подействовало на них самым ужасным образом» и нежная Оленька никак не может играть, потому что «едва-едва держит себя в руках».

— Быть может, завтра?

— Быть может, — согласился Тучков Четвертый.

— Тогда договоримся утречком, а сейчас…

Марина тоже выбралась из-за стола и торопливо пожелала всем присутствующим приятного аппетита. В конце концов, в номере у нее кофе и сухая колбаса. Она вполне может устроить себе небольшое пиршество — просто чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Она устроит пиршество, а потом подумает над своим «детективом», в котором все было как будто немного ненастоящее. Даже смерть теперь, когда позабылись страх и тошнота и то, как водоросли ползали по белому с зеленью мертвому лицу, казалась нереальной, как будто увиденной в кино.

Запиликал чей-то мобильный телефон, и сын Павлик перестал методически пережевывать пищу и глубокомысленно посмотрел себе на живот, где был пристегнут чехол с телефоном.

Его живот не звонил.

— Алло, — сказала Вероника томным голосом, и все уставились на нее. — Да, привет, дуся! Дусечка, я обедаю! Да-а, да-а, все там же! Ну смертная просто, ну, дусечка! Ну я тут просто концы отдаю. Ужасно. Ужасно. Да. Никого нет.

— Вот наглая девка, — громко прошептала Элеонора Яковлевна. — Оленька, а ты кушай!

— У нас тут все не слава богу — то один в пруду утонул, теперь второй с лошади грохнулся! Дусечка, я приеду и расскажу тебе! Как ты там, мальчик мой?

При упоминании о «мальчике» у Элеоноры Яковлевны вмиг выросли уши — длинные-предлинные, чрезвычайно любопытные. Оленька вынырнула из своего платка. Геннадий Иванович побрел к выходу. Федор Тучков продолжал жевать. Юля с Сережей перестали шептаться. Сын Павлик так уставился взглядом ящерицы на Веронику, что у нее вдруг покраснели ухо и щека. Валентина Васильна подкинула ему в тарелку свою котлету.

— Нет, солнышко, раньше никак не получается! Как там в Москве? А у нас жара. Ну все. Ну не скучай. Я тебя люблю. Съезди в университет или позвони, потому что у меня практика, а я смогу только в августе, я всех предупредила, но на всякий случай Юрию Ивановичу… Да, дусечка. Ну, целую, мой хороший. Пока.

Вероника нажала кнопку и обвела присутствующих скромно-торжествующим взглядом. Павлик уткнулся в тарелку, моментально слопал подложенную котлету и столкнул на пол Вероникину трубку. Сунулись поднимать сразу все, но Федор Тучков вырвался вперед и первым схватил трофей. Вероника улыбнулась. Оленька тихонько вздохнула. Уши Элеоноры Яковлевны втянулись обратно.

Так, быстро подумала Марина. Вот и ответ на вопрос, который задавал ей Федор Тучков, когда еще пребывал в состоянии кретина и недоумка.

Вероника разговаривала с кем-то под Марининым балконом, и Федор предполагал, что у нее романтическое свидание. Ее «романтическое свидание» осталось в Москве, в университете. Вот так все правильно.

Значит, под балконом с ней был шантажист, а вовсе не любовник. Значит, сегодня утром она тоже ходила не на свидание, а на встречу с неизвестным бандитом, поэтому и соврала, что пришла прямо из дома — боялась. Бедная Вероника.

Нужно придумать, как именно вызвать ее на откровенность, и постараться помочь. Марина сто раз помогала студентам, попавшим в неразрешимые ситуации, — по крайней мере им казалось, что они неразрешимые. Может, поговорить с ее дедом?

Вслед за Геннадием Ивановичем Марина побрела по проходу и вскоре выбралась на волю, оставив позади общепитовские запахи и звон тарелок.

Курить на лавочке возле ореховых дверей она не стала. Решение было принято, а Федор Тучков мог в любую минуту заявиться на эту самую лавочку и изменить ее решение.

Как же так получилось, что лошадь сбросила Вадима, да еще так, что он… погиб? Никого не сбрасывала, а его сбросила! Что за странная и непонятная вещь — судьба?! Откуда она берется и куда утаскивает людей, хоть бы даже в нее и не верящих?

Санаторий был как будто пришибленный — гуляющих почти нет, а те, что есть, унылы и неразговорчивы. Две черные «Волги» и «Скорая помощь» с грязными боками стояли перед крыльцом, почти под портиком с монументальными колоннами в стиле сталинского ампира. Раньше машины никогда сюда не подъезжали.

Марина обошла здание, и ноги сами принесли ее к обрыву, к тому месту, где все случилось. Там еще толпился народ, хотя бедолагу Вадима давно унесли и следов никаких не осталось, кроме утрамбованного конскими копытами песка. Марина заглянула вниз — во-он там он упал, а потом огляделась.