Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

— Ну, я того… — Уот подмигнул мне. Веки его единственного глаза хлопнули так, что попадись между ними птица куртуйах[45], погибла бы злой смертью. — И вы тут того, а? Ну, этого… Не скучайте, кэр-буу! Хыы-хык, гыы-гык! Давай, сильный, бейся! До последней капли!

Свадьбы? Не свадьба, а свадьбы? Жених? Кто у нас жених, если не Уот? О чем это оно?.. он?.. Она?!

— Вон! — завизжала тварь. — Вон!!!

Хихикая басом, Уот вывалился в коридор, затопал прочь. Дом от его шагов больше не трясся. Когда шаги затихли в отдалении, чудовище еще какое-то время прислушивалось, а потом одним неуловимым рывком обернулось ко мне:

— Ушел. Давай, шевелись…

Я и моргнуть не успел, как тварь оказалась рядом. Мелькнули перед лицом блестящие когти…

Опасность! Враг!

В глаза целит! Когтищами!

Плохой. Плохая. Плохое.

Очень плохое! Убью!

Колотушкой — хрясть! Не хрясть.

Мимо.

Быстрое. Очень быстрое.

Бум! В стену.

Тресь! В пол.

А ну, стой на месте!

Не стоит. Бежит. Пропало.

Совсем пропало.

Где?

Нет врага.

Усыхаю.

— Сдурел, боотур?

Тварь опасливо выглядывала из-за двери. Не мельтешила, не бросалась, не целила когтями в глаза — и на том спасибо. Если б хотела, выцарапала бы! — запоздало дошло до меня. С ее-то быстротой? С ее дерганиной?! Ни отпрянуть, ни отмахнуться. Выходит, не хотела?

— Ты на всех кидаешься? — поинтересовалась тварь. — Ты больной?

— Это я кидаюсь?! Это ты!

— Я?!

— Ты! На меня!..

Налетел? Налетела? Налетело? Я умолк, не рискуя закончить мысль. И так понятно, о чем речь.

— Ясно, — чудовище смерило меня оценивающим взглядом.

— Что тебе ясно?

— Все мне ясно. Остаточные явления.

— Чего явления?

— Драки с моим драгоценным братцем. Ты недоусох, вот и бодаешься. Ничего, это пройдет…

— Уот — твой брат?!

— А ты ждал, что он меня тебе представит? Ножкой шаркнет? Родословную зачитает?! Придется самой: Куо Чамчай, сестра этого балбеса. Твоя невеста, между прочим.

— Так ты удаганка? Девка-визгунья[46]? — я припомнил давний рассказ Уота. — Погоди! Моя — кто?! А ну, повтори!

— Еще раз услышу про визгунью, — Уотова сестра нахмурилась. Пальцы ее резко сжались на косяке двери. Скрипнули когти, оставляя в дереве глубокие борозды, — оторву, что не жалко. Тебе чего не жалко, боотур? Для любимой невесты?

— Это кто тебе такое сказал? Про невесту?

— Это я сказала! — вспылила Чамчай. Хлестнула по полу хвостом: — Уоту сказала, понял? Не скажи я, что пойду за тебя замуж, он бы тебя в кашу истолок! В труху смолол! А так он семейный, родственный. Сестриных женихов любит, ценит, не убивает. Уж я-то знаю, у меня этих женихов было — хоть на зиму квась! К вам, боотурам, подход нужен, иначе гиблое дело…

— Ты что же, спасала меня?

— Ой, умница! Голова-котел! Ну прямо Уот, одно соображение!

— А зачем ты меня спасала? Кто я тебе?

— Кто? Никто.

— Арт-татай! Ты что, правда замуж за меня хочешь?!

При виде невесты я едва опять не забоотурился.

— Ой, бедолага, — Чамчай улыбнулась с такой грустью, что у меня аж в носу защипало. Лицо ее на краткий миг стало почти человеческим. — Милый ты мой мальчик! Как же тебе не повезло в жизни! Что думаешь, то и говоришь. А чего не говоришь, то и без слов видно. Ладно, молчи, не позорься. Давай лучше, пошевеливайся — или оставайся и женись.

— Пошевеливайся?

— Ты уезжать вообще собираешься? Или тебе у нас медом намазано?!

— Уезжать?

Чамчай тяжко вздохнула — точь-в-точь дядя Сарын, когда ему не удавалось с первого раза объяснить мне простую вещь. Простую для дяди Сарына, разумеется. Обычно он не отступал, твердил, талдычил, заходил с боков, и в итоге до меня доходило.

Вот и Чамчай не отступила:

— Уезжать. На коне. Верхом. Ты верхом ездишь?

— Я же боотур! Конечно, езжу.

— Вот я и вижу, что боотур. Короче, пока Уот в подземельях, садись на своего коня и скачи во весь опор. Все, разговор окончен.

— Разговор-то окончен, только я не могу.

— Это еще почему? Здоровье не позволяет?

— Я слово дал.

— Какое слово? Кому?

— Уоту, брату твоему. Поклялся, что не убегу.

— Слово, значит? И что, будешь держать?

— Буду.

— Прям-таки будешь? Двумя руками?!

— Да хоть зубами! Сказал, буду, значит, буду.

— Ну ты и честный…

В слове «честный» я отчетливо услышал: «дурак». И знаете что? Хотите, верьте, хотите, нет, а Чамчай произнесла это с уважением. Вот тогда-то я окончательно уверился: передо мной женщина. Адьярайша, страшилище, но женщина. Только женщины умеют так, чтоб и «честный», и «дурак», и с уважением! Айталын, правда, еще не умеет. У нее если «дурак», значит, дурак, и ни капли уважения! С другой стороны, Чамчай постарше будет. Небось, повзрослеет Айталын, поживет с такими братьями, как мы с Нюргуном — тоже научится.

— Больных надо жалеть, — буркнула Чамчай. — Больных надо лечить. Даже если они и не желают лечиться… Я тебя отпускаю, честный. Освобождаю от слова. Так Уоту и скажу: я тебя отпустила. Ты ни о чем не просил, слово не нарушал. Я сама тебе велела: пошел вон! Могу повторить: пошел вон! Слышишь меня? Уезжай!

— Ага, я уеду, а Уот тебе как наподдаст!

— Уот? Мне? Думаешь, ты первый женишок, которого я выгнала? Бэкийэ Суорун — раз! Мэчюйэр Эртюк — два! Кырбыйа-боотур, Чабыргай-хан, Эсюктэй Суодуйа — три, четыре, пять! Этот, как его… Ытык Кыйбырдан — шесть! Да я только и делаю, что вас отсюда гоню! Уот вам шеи мылит, а я гоню, спасаю! Осточертело уже замуж за вас ходить! Ненави-и-и-ижу!

Я едва успел зажать уши, видя, как она набирает в грудь воздух. И все равно прорвалось даже сквозь заслон — ржавым ножом по железу. А еще обижается, когда ее Девкой-Визгуньей дразнят! Ф-фух, чуть опять не расширился…

Обождав, пока смолкнет эхо, я с большой осторожностью убрал ладони.

— Не уеду. Хоть насмерть меня завизжи, не уеду.

— Вон, — еле слышно прошептала Чамчай. — Убирайся…

— Я не тебе слово давал. Извини, я остаюсь.

Острые плечи Чамчай поникли. Длиннющие руки обвисли плетями, когти царапнули по полу. С визгом из Уотовой сестры будто вышел весь воздух, а на новый вдох сил не осталось. Я побагровел от стыда. Вроде, все правильно сказал, стыдиться нечего, а на сердце камень. Она, понимаешь, ради меня старалась, спасала, невестой назвалась, а я уперся, скотина неблагодарная, и не спасаюсь. Совсем как Зайчик на цепи — звон, лязг, а толку чуть.