Пленный лев - Шарлотта Юнг

Венцом же всех стремлений Эклермонды была мечта привести в Париж почтенного игумена из обители св. Агнессы и поручить ему руководство над сестрами милосердия.

План этот она сообщила отцу Бенету, и тот под секретом передал его королю Генриху, действительному властелину Парижа, на что король вскричал со слезами на глазах:

– Да благословит Господь эту девушку! Если ей удастся исполнить свое намерение, я буду того мнения, что Господь оружием моим ниспосылает благословение Свое на главу ее!

Целую неделю Эклермонда с Алисой мирно предавались своим планам; но приехал Туренский епископ, и своим появлением омрачил их мечты. Эклермонда надеялась, что с помощью Генриха епископ благосклонно отнесется к ее намерениям, тем более, что она не в монастырь отдавала теперь свое состояние. Она никак не ожидала, что ему уже известно о ее приключении во время макабрского танца и что он так недоброжелательно отнесется к нему.

– Наконец-то, кузина! Упрямство ваше кончено. Мы имеем на то слишком явные улики! Происхождение молодого человека ничем не хуже вашего, и потому мы, после доказательства, данного вами публично, соединились с дядей вашим де Сен-Полем, чтобы получить согласие герцога Бургундского на ваш брак.

– Вы ошибаетесь, монсеньор, – сказала Эклермонда.

– Полно делать глупости, дитя! Вы самым неприличным образом явились на помощь этому шотландцу. Действия ваши достойны только имени, носимого вами, этого дурацкого имени, почерпнутого отцом вашим из каких-то древних рыцарских книг! Вы всему двору послужили примером. Все видели, до чего может дойти девица знатного рода, желающая жить по собственному разуму и бегающая по свету, вместо того, чтобы покориться воле своих опекунов.

– Мои намерения также известны двору, как и вам, – ответила Эклермонда.

– Молчите, сударыня! Вы должны теперь перестать думать о монастыре. Отдавая вас туда, мы только всем доказали бы, что желаем скрыть скандал.

– Я вовсе не желаю поступить в монастырь, – сказала Эклермонда, – моя мечта посвятить свою жизнь и состояние на устройство в Париже общины по образцу наших бегинок в Голландии.

Епископ от удивления поднял руки. Никогда не слышал он о подобной глупости! Наследнице Люксембургского дома унизиться до того, чтобы сделаться бегинкой, было очень дурно, но отдать голландские поместья парижским нищим было до такой степени невероятно, что ни он, ни герцог Бургундский, ни дядя ее де Сен-Поль, никогда не дадут на это своего согласия, и для такой безумной цели не выпустят из своих рук ни сантима. К тому же, и папа ни за что не разрешит устроить такое учреждение гордому созданию, устроившему бегство жены от законного мужа! И епископ объявил, что если Эклермонда не желает, чтобы у нее отняли все ее состояние, и не относились бы к ней с презрением, то она обязана, волей-неволей, покориться и выйти замуж за шотландского принца.

– В таком случае, я останусь и без поместий и без состояния, – ответила Эклермонда. – Бедность не есть ли достояние святого Франциска?

Епископ вместо ответа что-то с презрением пробормотал, но придя в себя, заметил, из уважения к святому, что то, что прилично было сыну простого купца, к тому же святого, совершенно не идет благородной девице, и что одно только самомнение, тщеславие и упрямство увлекают ее встать с ним на одну доску.

Герцог Бургундский не долго заставил себя ждать. Он прибыл с двумя своими сестрами: Маргаритой, вдовой второго дофина, умершего скоропостижно, и Анной, еще не замужем; герцогиня, по случаю нездоровья, осталась дома. Первым делом он отправился с визитом к английскому королю. Что же касается бедного короля Франции, то он, в совершенном забвении, оставался в своем отеле Сен-Поль. Эклермонда с Алисой, стоя у окна, смотрели на приближающийся великолепный кортеж, приветствуемый воодушевленными криками: – Да здравствует Филипп Прекрасный! Да здравствует могущественный владыка!

Филипп, тогда еще во всем цвете лет, величественно сидя на разукрашенном коне, отвечал на приветствия легким наклонением головы то вправо, то влево. Издали он казался таким красавцем, что Алиса невольно вскрикнула от удивления:

– Что за красавец! Вот настоящий владыка обоих государств!

Но, когда он вошел в залу в сопровождении Джона де Бофор и Эдмона де Марч и отдал честь Генриху, а тот представил его королю Джемсу, то Алисе припомнились слова Эклермонды: «До тех пор, пока я не побывала в Англии, рыцарство представлялось мне чем-то вроде великолепной иллюзии!»

Лицо Филиппа казалось издали удивительно красиво, но вблизи черты его были грубы, красные губы чрезмерно толсты, и вообще вся наружность была ниже всякой критики – грубая, гордая, чувственная, в особенности в сравнении с Генрихом, нежные черты которого, смягченные в то время прозрачностью кожи, отличались какой-то необыкновенной чистотой и правильностью. С ним нельзя было сравнить ни величественную осанку Стюарта, ни даже худое продолговатое лицо Джона де Бедфорда, замечательное по своей правильности, тонкости очертаний и подвижности выражения. Несмотря на то, что одеяние Филиппа было несравненно роскошнее одеяния трех принцев, ни один опытный глаз не мог бы отдать ему преимущества. Герцог относился к своим подчиненным вежливо и снисходительна также откровенно, как с равными. Принцев можно бы было приравнять к золоту, – герцога же к мишуре. С одной стороны естественность, с другой – подражание. В них чувствовалась правда, – в нефальшивый блеск.

Впрочем, по рождению они был равны, а в богатстве ни один монарх Европы не мог бы с ним потягаться. Герцог был идолом парижан, и Генрих вполне сознавал, что Франция была покорена им не так вследствие победы при Азанкуре, как по милости Филиппа, мстившего за убийство своего отца в Монтеро. И потому терпеливо сносил высокопарные речи герцога Бургундского насчет нашего оружия и кашей победы, а Джемс, ради интересов Малькольма, сносил покровительственный тон Филиппа Прекрасного, дающего беспрестанно чувствовать пленному королю, что стоит только тому взять его сторону, и выкуп его будет внесен немедленно.

Когда Филипп отправился домой, Джемс попросил его назначить ему время для переговоров наедине. Тот начал с того, что стал с некоторым высокомерием перечислять бесчисленные аудиенции, уже назначенные им государственным и духовным лицам, и кончил тем, что пригласил шотландского короля в тот же день к себе на ужин, если его величество не пренебрежет его скудной дорожной трапезой.

После ужина герцог с большими церемониями отвел Джемса в свой кабинет; золотая чаша, блюдо со сластями и бутылка вина были приготовлены каждому из них.