Вечное невозвращение - Валерий Губин

Однажды судьба снова забросила меня в этот город. Он очень изменился, стал типично западным. В подвалах и подвальчиках множества домов открылись кафе, бары, магазины. Я с замиранием сердца подходил к своему дому, надеясь, что сон осуществился и хотя бы от одного сюжета я избавлюсь. Но, увы! Никакого магазина в подвале, окна по-прежнему забиты крашеной фанерой. Мне стало очень обидно: такой огромный подвал, дров там нет, в доме явно сделали центральное отопление и за столько лет подвал, наверное, высох. И вот — никому не нужен, никто не воспользовался.

Поскольку подвал не стал магазином, он продолжает мне сниться и я, увидев в очередной раз его во сне, войдя в магазин, по-прежнему говорю себе: ну вот, наконец-то сон осуществился.

Мне снится восемь или девять повторяющихся сюжетов — в основном это сильные переживания детства, и они порядком надоели за мою, в общем-то, уже довольно долгую, жизнь. Утешает только, что снятся они не так часто.

Поскольку мне уже за шестьдесят, то я себя считаю человеком пожилым и мне все больше нравится общаться с людьми моего возраста или старше, так как с ними я чувствую себя естественнее, чем с молодыми. Например, мне очень нравится мой сосед, тоже, как и я, пенсионер. Он очень веселый человек. Когда он бежит по лестнице вниз, то все время поет, довольно громко, что-нибудь типа: «До чего ж интересно, замечательно жить!» или песенку капитанов из «КВН». Встречая меня, всегда с чем-нибудь поздравляет: с началом отопительного сезона, с весенним равноденствием, с открытием охоты в Московской области или с днем рождения Фридриха Энгельса. Соседа и зовут соответственно его нраву — Суворов Александр Васильевич. Старухи со скамейки у подъезда говорят, что он колдун, и настороженно замолкают, когда он проходит мимо. Мне он говорил, что граф и происходит из тех самых Суворовых. У его дедушки были огромный дом на Остоженке и поместье в Орловской губернии, а бабке от ее отца досталась в наследство кондитерская фабрика, та, что нынче «Красный октябрь».

— А я живу на пенсию в тысячу триста восемьдесят рублей. Не знаешь, скоро будет принят закон о реституции?

— Даже если будет — фабрику и дом вряд ли отдадут.

— Наверно да, — вздыхал он. — Но все равно приятно было бы побороться. Собственность — это то, что придает человеку вес в глазах других, внушает самоуважение. А без нее я словно вошь на аркане.

— Ты же квартиру приватизировал?

— А что квартира? Я ведь не могу ее продать, мне тогда жить негде будет. Какая же это собственность?

Мне нравится смотреть, как он идет своей легкой, танцующей походкой через сквер возле нашего дома. Сосед давно подбивает меня пуститься в путешествие. Не куда-либо конкретно, а просто поехать путешествовать — без цели, без времени, без пользы. Тогда, говорит он, это будет путешествие в чистом виде. У него на этот счет целая философия: все хорошо только в чистом виде. Сначала, скажем, должна быть любовь вообще, способность к такой чистой любви, а потом уже может появиться любовь к конкретному человеку, но это уже не чистая любовь, а некое ее вырождение. Сначала должна быть чистая вера как открытое состояние души, а потом уже можно верить в того или иного бога, в коммунизм, во второе пришествие и т. д. Также и сам Бог — это чистое существование, образец для человека, для которого все «чистое» — почти недостижимый, разве что в редкие мгновения жизни, идеал или состояние. Все мы живем, к чему-то стремясь, и только мудрый человек просто живет и душа его подобна воде на дне заброшенного деревенского колодца — безмятежна и спокойна. Просто жить — это очень сложно, так же, как просто путешествовать.

Меня не пугает такая идея — просто путешествовать. Я этим часто занимаюсь: сажусь в трамвай или в автобус и еду, потом пересаживаюсь и снова еду — и так катаюсь часами и смотрю на прохожих. Иногда во время этих поездок меня посещает безумная идея, что вдруг я увижу среди них свою мать или отца, которые давно умерли, а, может быть, и не умерли, просто растворились в этом вечно бурлящем потоке городской толпы и когда-нибудь вновь вынырнут из него, и я увижу мать, идущую с рынка с сумкой-коляской, или отца с большим коричневым портфелем, увижу, как он, уставший от своих университетских дел, идет, косолапя, иногда шаркая ногами. У меня такая же походка, от которой ни армия, ни жена не смогли меня отучить.

Сосед не торопит с согласием. Мне иногда кажется, что ему, как настоящему мудрецу, все равно — как и где жить. Он всем всегда доволен и достиг того невозмутимого спокойствия, о котором говорил Эпикур. Впрочем, иногда, в редкие мгновения, мне удается поймать особенное выражение его лица — это лицо затравленного человека или даже зверя. Словно он вдруг осознал, что попал в какой-то неведомый ему мир, где все незнакомо и чуждо, и теперь в недоумении озирается. Но это только на мгновение, после чего его лицо вновь принимает обычное добродушно-веселое выражение.

Сейчас основное занятие моего соседа — писать картины. Причем он не считает себя художником и не пытается выставляться. Но его картины мне очень нравятся, правда, от них веет каким-то космическим холодом: там везде есть звезды: либо большие, яркие шары в распахнутом окне, либо спиральная галактика в темноте раскрытого шкафа, либо мерцающие точки в огромных глазах женщины.

Когда я прихожу к нему, Саша радуется и сразу выставляет бутылку водки. Мы пьем молча, помаленьку, более часа, и созерцаем мандалу на противоположной стене, приводя себя в соответствующее вдохновенное состояние. Этот ритуал при встрече мы выдерживаем уже третий год.

— Все-таки самый кайф, — начинает говорить Саша, — это выпить с утра. Причем хорошо выпить. Тогда все окружающее — лишь глухой фон. Ты от всего отгорожен, и становятся возможны совершенно чистые ощущения. Можно также хорошо выпить в обед, потом завалиться спать и встать к вечеру с сильной головной болью, долго пить крепкий чай, страдать; потом, когда боль отпустит — тоже возможны интересные цветовые впечатления.

— Зачем же так страдать?

— Как зачем? Я еще ни одной картины не написал просто так — от нечего делать или от хорошего настроения. Они все у меня появляются из первоначальной муки. По-моему, по-другому и нельзя. Картины ведь пишутся не идеями — красками, а краски возникают у меня в голове. Вот ты сколько в день пишешь?

— Десять страниц, — соврал я.

— Врешь. Если бы писал три — это очень хороший темп. Это значит, что ты не выдумываешь, значит, у тебя само получается. Но ты для этого недостаточно несчастен, мало страдаешь.

— Однако для этого мне не надо пить с утра или мучиться от несварения желудка. Мне не нужно все это переживать в жизни. Я могу представить, вообразить.

— Ты прекрасно понимаешь, что есть вещи, которые ни вообразить, ни представить нельзя, и эти вещи самые важные.

Однажды я спросил его, как долго продлится наше путешествие, и когда мы вернемся.

— Как захочется. Мы можем вообще не возвращаться, — ответил он, улыбаясь. — Когда нам надоест ездить, мы слетим с моста или с высокого откоса вниз. Разве это хуже, чем умирать в районной больнице.

— Почему в районной?

— Ну, в городской. Дома-то нас не оставят — кто будет ухаживать?

Я не возражаю улететь с моста в реку, мне даже нравится такой исход, только я надеюсь, что это произойдет не слишком скоро.

— И в никуда, и в никогда, как поезда с откоса… — бормотал я.

Через неделю мы выехали на его старом, сильно потрепанном «Москвиче». Пока мы пробирались в пробках по городу, я по привычке смотрел на прохожих и думал, что если мы не вернемся, то сейчас у меня последняя возможность увидеть родителей. Вряд ли я столкнусь с ними в другом городе, поскольку они здесь прожили большую часть жизни и здесь умерли. Но я увидел только свою бывшую жену, впервые за много лет — она стояла посреди толпы и, тыча указкой в направлении старого собора, что-то визгливо выкрикивала. Значит, она все еще подрабатывает экскурсоводом в городском агентстве. Мне говорили, что она умерла, но, скорее всего, это неправда — я ее видел очень явственно.

Мы поехали дальше, и поскольку ее неприятный голос продолжал звучать в ушах, я понял, что родителей мне сейчас не увидеть. Я погрузился в сон, и опять приснился один из моих вечных сюжетов: я стою перед окном в доме, а дом на высокой дюне на берегу моря. По морю катят огромные волны, они почти достигают дома — и вот одна, особенно огромная, выбивает стекла в окне и вливается в комнату. Я цепенею одновременно от ужаса и восторга…

Когда проснулся, мы уже ехали за городом, мимо какой-то деревни.

— Что за дорога?

— На Ригу.

— Что будем делать в Риге?

— Ничего. Нас туда не пустят. Свернем на Псков, потом в Печоры. Там великолепный монастырь.

— Думаешь, в монастырь нас пустят?