Ведьма с Портобелло - Пауло Коэльо

– И что еще у тебя есть теперь?

– Радость от того, что я живу. Знаю, что я – здесь, что все есть чудо и откровение.

Виорель упал и разбил коленку. Афина кинулась к нему, подняла, промокнула ссадину, подула на нее, при­говаривая «ничего-ничего, сейчас пройдет». И маль­чик вскоре уже снова прыгал и носился под деревьями. Я решила использовать это маленькое происшествие как знак.

– То, что случилось с твоим сыном, когда-то было и со мной. А сейчас происходит с тобой тоже. Разве не так?

– Так. Только я не считаю, будто споткнулась и упа­ла. Больше похоже, что я еще раз прохожу какое-то ис­пытание, которое научит меня следующему шагу.

В такие мгновенья наставник ничего не должен го­ворить – ему остается лишь благословить своего уче­ника. Ибо, как бы ни хотел он избавить его от страда­ний, пути ему предначертаны и ноги его исполнены охоты идти по ним. Я предложила вечером вернуться в рощу – вдвоем. Она спросила, с кем же оставить маль­чика, но я уже подумала об этом. У меня есть соседка, многим мне обязанная, – она с большим удовольстви­ем присмотрит за Виорелем.

В конце дня мы снова пришли на это место, а по до­роге говорили о том, что не имело никакого отношения к предстоящему нам ритуалу. Афина видела, что я сде­лала эпиляцию, и спрашивала, в чем преимущества но­вого средства. Оживленно обсуждали моды, прически, распродажи, движение феминисток, поведение жен­щин. В какую-то минуту она произнесла что-то вроде «у души нет возраста, и я не понимаю, почему нас так заботит бег времени», но тотчас спохватилась и вновь заговорила о сущих пустяках.

И ей это было совсем нетрудно: подобные беседы играют важнейшую роль в жизни женщины (мужчины, кстати, делают то же самое, но по-иному и никогда в этом не признаются).

Но чем ближе оказывались мы к тому месту, которое я выбрала, – верней сказать, которое лес выбрал для нас, – тем явственнее делалось присутствие Матери. У меня оно проявлялось в какой-то непреложной, таин­ственной радости, всегда волновавшей меня чуть не до слез. Пришла пора остановиться и заняться делом.

– Собери немного валежника, – попросила я.

– Уже темно…

– Полная луна хоть и прячется в тучах, но света дает достаточно. Обучай глаза – они даны тебе, чтобы видеть дальше и больше, чем ты думаешь.

Она принялась собирать сухие ветки, то и дело чер­тыхаясь, когда укалывалась об острые шипы. Прошло полчаса, и мы не обменялись ни единым словом: я по-прежнему ощущала присутствие Матери и ликующее чувство от того, что нахожусь здесь с этой женщиной, кажущейся иногда совсем девочкой, которая доверяет мне и согласна сопровождать меня в этом поиске, непо­стижном порою человеческому разуму.

Афина была еще в состоянии отвечать на вопросы. Так было и со мной до тех пор, пока я полностью не пе­ренеслась в царство тайны, где можно лишь созерцать, славословить, поклоняться, благодарить и давать воз­можность своему дару проявиться.

Глядя, как Афина собирает валежник, я видела ту де­вочку, какой и сама была когда-то, когда пустилась на пои­ски скрытого могущества, сокровенных тайн. Жизнь нау­чила меня совсем иному – могущество не бывает скрыто, а тайное стало явным давным– Давно. …Увидев, что хворо­сту достаточно, я сделала ей знак остановиться.

Потом своими руками выбрала самые крупные ветки, положила их на кучу валежника. Как это похоже на жизнь – прежде чем разгорится огонь, хворост должен быть ис­треблен. Прежде чем высвободится энергия сильного, нуж­но, чтобы слабый получил возможность проявиться.

Прежде чем понять могущество, которое носим в себе, и уже открытые тайны, нужно сначала сделать так, чтобы все поверхностное – ожидания, страхи, види­мости и мнимости – сгорело дотла. Лишь тогда насту­пит то умиротворение, которым был сейчас объят лес: ветер чуть шумел в кронах деревьев, сквозь пелену туч проникал свет луны, слышались шорохи – это вышли на ночную охоту звери, исполняющие цикл рождения и смерти Матери и никем никогда не порицаемые за то, что следуют своим инстинктам, своей природе.

Я разожгла костер.

Ни ей, ни мне не хотелось говорить. Мы просто не­отрывно смотрели, как пляшет пламя, смотрели, каза­лось, целую вечность, и знали, что в этот миг сотни жен­щин в разных уголках мира стоят у своих очагов – и не важно, если это никакой не очаг, а наисовременнейшая система отопления. Это – символ.

Понадобилось усилие, чтобы выйти из транса, кото­рый пока еще не успел сказать мне ничего особенного, не позволил увидеть богов, ауры, призраков. Он просто осе­нил меня благодатью, в которой я так нуждалась. Я вновь сосредоточилась на происходящем в эту минуту, на юной женщине рядом, на ритуале, ожидавшем свершения.

– Как твоя ученица?

– Трудно с ней. Но если бы было легко, я не смогла бы научиться тому, что требуется мне.

– Какие же дарования она развивает?

– Разговаривает с существами из параллельного мира.

– Подобно тому, как ты разговариваешь с Айя-Со­фией?

– Нет. Ты же знаешь, что Айя-София – это Мать, обнаружившая во мне свое присутствие. А Андреа разговаривает с невидимыми существами.

Я уже поняла, но хотела все же удостовериться. Афи­на была сегодня молчаливей, чем обычно. Я поднялась, открыла сумку, достала оттуда пучок специально ото­бранных трав, бросила его в тлеющий костер.

– Дерево заговорило, – сказала Афина как о чем-то само собой разумеющемся: и это было хорошо – зна­чит, чудеса стали неотъемлемой частью ее жизни.

– И что же оно говорит?

– Сейчас ни о чем… Просто шумит.

Спустя минуту она уловила песню, звучащую в костре.

– Какая прелесть!

Передо мной была девочка – не жена и не мать.

– Стой так! Не старайся сосредоточиться или сле­довать за мной или понять мои слова. Расслабься, по­чувствуй, что тебе хорошо. Иногда нам больше и нечего ждать от жизни.

Опустившись на колени, сунула в огонь ветку, очер­тила ею круг, оставив маленький зазор, чтобы Афина могла войти. Теперь я слышала ту же музыку, что и она, и танцевала вокруг нее, славя соитие мужского огня и зем­ли, раскинувшейся, чтобы принять его, – соитие, кото­рое очищало все и обращало в энергию, скрытую внутри этих веток, стволов, людей и незримых существ. Танце­вала, пока слышна была песня огня, и движениями рук оберегала ту, которая с улыбкой стояла в центре круга.

Когда пламя угасло, я взяла немного пепла и посы­пала им голову Афины, а затем затерла черту, замыкав­шую кольцо.

– Спасибо, – сказала она. – Я почувствовала себя любимой, защищенной, дорогой для кого-то.

– Не забывай об этом, когда будет трудно.

– Трудно не будет – ведь я обрела свою стезю. Ду­маю, у меня есть предназначение. Это так?

– Так. Оно есть у каждого из нас. Она вдруг утратила свою уверенность.

– Ты не ответила насчет того, будет ли трудно…

– Это – неразумный вопрос. Помни, как только что сказала: «Я – любима, защищена, дорога кому-то».

– Постараюсь помнить.

В глазах у нее стояли слезы. Афина поняла мой ответ.

Самира Р. Халиль, домохозяйка

– Мой внук! Он-то здесь при чем?! Неужто вернулись времена средневековья и продолжается охота на ведьм?!

Я подбежала к нему. У мальчика был разбит нос, но моего отчаянья он вовсе не разделял и тотчас оттолк­нул меня:

– Я дал им сдачи!

Я никогда не носила ребенка в своем чреве, но по­нимаю его душу: это одна из многих драк, которые предстоят ему в жизни, и потому его подбитые глаза не переставали светиться гордостью:

– Мальчишки в школе обозвали маму сатанисткой!

Следом появилась Шерин: она увидела окровавлен­ного сына и хотела немедленно идти в школу, устроить директору скандал. Я обняла ее и удержала. Дала ей вы­плакаться, излить в слезах всю горечь обиды и разочаро­вания. С этой минуты мне оставалось только молчать, не облекая свою любовь в никчемные и пустые слова.

Когда она немного успокоилась, я как можно осто­рожнее предложила ей перебраться к нам – мы с отцом об всем позаботимся: прочитав в газете о вчиненном ей иске, он уже успел переговорить с несколькими адвока­тами. Мы из кожи вон вылезем, но разрешим ситуацию, не обращая внимания на реплики соседей, иронические взгляды знакомых и фальшивое сочувствие друзей.

Для меня ничего на свете нет важнее счастья моей дочери, хотя я никогда не могла понять, почему она всегда выбирает такие трудные пути, такие нехоженые тропы. Но матери и не надо понимать: ее дело – лю­бить и оберегать.

И гордиться. Зная, что мы можем дать ей едва ли не все, она так рано ушла на поиски независимости. На этом пути она спотыкалась и падала, но считала делом чести в одиночку справляться со всем, что выпадало на ее долю. Сознавая, как это рискованно, она все же разы­скала свою биологическую мать, и это лишь крепче при­вязало нас друг к другу. Я понимала, конечно, что все мои советы и увещевания – защитить диплом, выйти замуж, принимать как должное и не жалуясь все труд­ности совместной жизни, не пытаться выйти за рамки того, что разрешает общество, – она пропускает мимо ушей.