Весна священная - Алехо Карпентьер

эти же люди создали преисподнюю на островах Липари, бросали бомбы на Гондар — город благородных рыцарей; они же устроили рядом с Веймаром гнусный Бухенвальд; они же вопили: «Долой ¡разум! Да здравствует смерть!»; и они же отняли у меня ту единственную, которая была нужна мне в этой жизни; может быть, вот сейчас она зовет меня сквозь ночь и туман, немая, мертвая, навеки загубленная, и я, еще полчаса тому назад опустошенный, безвольный, не знающий, какой выбрать путь, чувствую, как жаждой мести переполняется мое сердце, святой злобой, что долго зрела в его глубине и наконец созрела. Решение мое было мгновенным, оно вылилось изнутри, само собой. Словно меня позвали, я явственно слышал, как кто-то произнес мое .имя, и эхо повторило его много, много раз, все громче и громче, заглушая вопль отчаяния; кажется, я нашел способ возвратить ее; я сам, по своей воле, ввергну себя в ад, войду, как Орфей в Царство теней и освобожу ту, что стала тенью среди теней. Я обязан. Это мой долг. Слишком долго я был «недотепистым» «неутешным вдовцом» из «разрушенной башни»: «та seule étoile est morte» l, хватит — я нашел себя, обрел новое «Я», иду к таким же, как я, людям, к моим братьям, вместе будем 1 Единственная моя звезда мертва (франц.).— Из стихотворения “El desdichado” («Несчастный») Жерара де Нерваля. 123

мы биться против всего того, что научился я ненавидеть на этой земле... И никакой я не Орфей, все — пустая болтовня, мне словно операцию сделали, я выздоровел мгновенно, я совершенно трезв, хоть и пил весь вечер, в руках у меня оружие, я стреляю, мщу за нее, и становится легче. Не для кого мне больше жить, но я знаю теперь, для чего живу,— они не пройдут! С этой минуты стали моими слова, которые вчера еще были чужды: «Народный фронт Мадрида-—это народный фронт всего мира». Еще вчера моя жизнь была никому не нужна, сейчас я готов пожертвовать ею, лишь бы прожить по-настоящему оставшиеся месяцы, недели или дни, кто знает сколько? «Иди-ка сюда, Гаспар... Как устроить, чтоб мне с тобой вместе вступить в Интернациональную бригаду?» — «Запишись, и все. Я тебя отведу завтра. Тут еще двадцать кубинцев, только что приехали. Есть и врачи, лекарства у них и все прочее, как положено. Вот все вместе и поедем с Аустерлицкого вокзала до Перпиньяна. Оттуда на Фигерас — наверное, через горы. Партия позаботится обо всем».— «Но как же...» — «Что?» — «Я же не член партии».— «Не важно. Я тебя знаю, ну и дело с концом. Сейчас главное — не трусить, драться до последней капли крови, покончить со сволочами фашистами. Они не пройдут!» — И Гаспар, не выпуская трубы, вскинул кулак к виску. Приближался рассвет, а мы с Гаспаром отправились ужинать на улицу Фонтэн, в «Митчелл», там в задней комнате, куда пускали только своих, стояло старенькое пианино, купленный у старьевщика drum, да неизвестно кому принадлежащий контрабас, забытый в углу после ночной попойки... Здесь собирались после вечерних выступлений музыканты, сидели до утра за ароматным hamburger, welshrarebit, hot-dogs1 да жареным луком. Здесь доводилось мне слышать Дюка Эллингтона, Луиса Армстронга, Джанго, его брата Нана, молодых трубачей Билли Колмэна1 2 и Диззи3, прекрасную мулатку Аиду Уорд и еще одну мулатку—Бесси, которая была одно время возлюбленной поэта- сюрреалиста Робера Десноса. Они играли так просто, для собственного удовольствия, чтобы сыграться, варьировали мелодию и так, и эдак, шутя, для забавы, и словно случайно, сами 1 Рубленый бифштекс, гренки с сыром, бутерброды с горячей сосиской (англ.). 2 Колмэн, Орнетт—саксофонист и композитор, родоначальник «свободного джаза». 3 Гиллеспи, Джон (Диззи)—трубач, певец, дирижер джазовых оркестров, один из создателей «би-боп»—джазового стиля. 124

собой, возникали, получались jam sessions1, бесконечно разнообразные комбинации—трио, кларнет с ударными, саксофон с роялем, звучали импровизации на темы, ставшие уже классическими: «Lady be good», «I got rhythm», «The man I love you», а то совсем уж почтенные, хрестоматийные: «Tea for two» или «Tigerrag» 1 2. Моя ожившая душа жадно стремилась в будущее, я не замечал ничего вокруг. Появились новые заботы: «Я не умею стрелять».— «Там научат».— «Ты думаешь, я смогу пригодиться?»— «Начнется драка, тогда будет видно. Тут ведь когда как получается. Иной раз какой-нибудь пьянчужка или дохляк держится молодцом; а другой, глядишь,—здоровенный мужик, еще в школе боксом занимался, мускулы как у олимпийского чемпиона, а услыхал первый выстрел и сразу полные штаны напустил...» — «А вдруг убьют?» — «Знаешь что: если ты уже сейчас начал об этом думать, лучше оставайся в Париже.— Гаспар подозвал официанта расплатиться за ужин.—Я, когда думаю о войне, не тому удивляюсь, что убитых много; я удивляюсь, сколько народу в живых остается, наверное, чтоб рассказать, как дело было. Есть такая игра, да ты знаешь, китайская шарада, так там, если вынешь восьмерку—«большой мертвец», девятку— «слон», он живет долго, пока хобот не онемеет. Идешь на войну, считай так: настанет час тянуть жребий, девятку больше народу вытянет, а восьмерку — меньше. Вот ты и подумай. Я пока что на девятку целюсь...» Я вернулся домой, квартира уже не казалась такой пустой и мрачной. Наконец-то, черт побери, впервые в жизни я принял самостоятельное решение, поступил так, как хотел сам, хватит метаться то туда, то сюда либо по воле событий, либо по чужой указке. Люди моего круга, конечно, считают, что нет более жалкой судьбы, чем судьба солдата; в начале века один французский генерал из аристократов назвал солдата «первичным тактическим материалом». Вот я и есть теперь простой солдат, самый простой, так я хочу. Воображаю, какой поднимется переполох, когда весть дойдет до дома тетушки на Семнадцатой улице, сколько будет разговоров на вечерах, дамских чаепитиях, изысканных завтраках и приемах, на сборищах под председательством племянника герцога Романо- неса и прочих титулованных особ, которые из соображений безопасности предпочли продлить на некоторое время свое пребывание в Латинской Америке, вознося хвалы Франсиско 1 Импровизированные соревнования у джазовых музыкантов. 2 Названия популярных в 30-е годы песенок. 125

Франко Баамонде, марроканским стрелкам, Мильяну Астрею, Кейпо де Льяно и другим достойным продолжателям великого дела самого Валериано Вейлера (да простится мне вторичное упоминание этого грязного имени), который тысячами губил моих земляков в страшных «реконценграционных лагерях»; а столицей ужасов был город Харуко, что раскинулся, утопая в цветах, по горным склонам; трупы людей, умерших от голода или болезней, валялись в лужах сукровицы на улицах, черви кишели в них, мерзкие ауры1 рвали